Искандер

Ника Гедиминас

* * * * *

«Секс и сон. Единственное, что заставляет меня ощущать себя смертным…»

Александр Великий

«Не знаю, что за сила влечет меня к тебе: о чем я ни задумываюсь, все кажется мне великим и удивительным. Я не вижу ничего, достойного забвения, а только заслуживающее памяти и поощрения. Время не сможет здесь ничего затмить, потому что прекрасные советы учений и увещаний имеют своим зрителем вечность. Старайся поэтому превратить свою власть не в высокомерие, а в добрые дела, сообразно добродетели, выше которой в жизни ничего не может быть. Человек, смертный по природе, после неизбежной смерти может, благодаря величию своих дел стяжать бессмертную память.
Помни одно, ты воспитан не неразумно, как некоторые, получившие нелепые убеждения; у тебя и знатный род, и унаследованное царство, и надежное образование, и повсеместная слава. И насколько ты выделяешься дарами судьбы, настолько же должен и первенствовать в доблести и прекрасных делах.
Впрочем, твори полезное, довершая задуманное….»
 

Из письма Аристотеля Александру Великому

Книга первая

"Царь Азии".

Глава 1





Толстый Менехм, кряхтя, подошел к доске, фыркая и отдуваясь, как лошадь-тяжеловес, нарисовал на ней круг.
- Основы метафизики геометрии заключаются в знании, ведущем свой путь от учения пифагорейцев-жрецов, считаемом нами истинным. Знание это долгое время хранилось в строжайшей тайне, потому что оно связанно непосредственно с тайной Полюса – учитель показал пухлым пальцем на доску – Сакральной Сферы. Это самое знание и предоставил простым смертным, великий мыслитель Платон.
Александр лениво глянул на доску, привлеченный его движением, и отвернулся опять. Он с тоской смотрел сквозь каменные погруженные в тень колонны, на солнечный свет, заливающий атриум. Сияющие лучи золотили плитку, выстилавшую внутренний дворик, переливались манящими лазурными брызгами в воде бассейна, раскрашивали в дивные цвета юрких рыбок.
- Гармония, заложенная в законах симметрии является ничем иным, как печатью Божества, - Менехм нарисовал равнобедренный треугольник. Сидящий неподалеку от Александра сын его кормилицы Протей громко клацнул зубами, в попытке сдержать зевок, - Вот треугольник, - продолжал меж тем, увлекшись, Менехм, на выпуклом его лбу выступили капельки пота, - Три вершины его олицетворяют соответственно Дух, Тело и Душу…
Александр чуть не умер от зависти, когда увидел, как его пес, кобель-трехлеток, помесь волка с овчаркой, светло-серый с черными подпалинами, довольно повиливая хвостом, выскочил во двор. Пес подошел к бассейну, в самом центре атриума, встал передними лапами на выложенный лазоревым камнем бортик и увлеченно принялся лакать прозрачную светящуюся воду.
Стоял один из первых дней лета, невероятно жаркий и солнечный. В каждом движении легкого ветерка, казалось, слышался шум моря. Хотелось купаться до мурашек по коже, ловить рыбу, валяться на берегу, под жарким солнцем, отогреваясь и стуча зубами, и снова с разбегу нырять с каменного утеса прямо в ласковую и мягкую теплую волну.
- Путем для изучения метафизической геометрии является созерцание, - Менехм громко шлепнул указкой по доске, заставив учеников подскочить от неожиданности, - Александр! – громко сказал он, - А что вы сейчас непосредственно созерцаете, не могли бы вы с нами поделиться?
Александр недоуменно посмотрел на учителя.
- Своего пса, - серьезно сказал он.
Смуглый, с выгоревшими волосами и бровями Гефестион, сидевший позади него глумливо захихикал. Фыркнули от смеха и Протей с Селевком. Лишь Птолемей, сын знатного македонянина Лага, а если верить слухам, так и вовсе внебрачный сын царя Филиппа от известной гетеры, недоуменно огляделся по сторонам. Смех товарищей оторвал его от царапания железякой на стене изображения грудастой девки.
Менехм строго помахал пальцем в воздухе, призывая царевича проявить внимание и усердие в учебе.
- В центре реальности пребывает Мировая Душа, собственно говоря, это и есть изначальная и совершенная сфера, по аналогии с которой созданы все небесные тела. То есть учение Платона, как и учение пифагорейцев, принадлежит парадигме Сферы.
- Парадигме? – переспросил Александр, все еще косясь на пса, развалившегося посреди двора, кверху брюхом, подставляя его солнцу, и как никогда мечтая поменяться с ним местами, - Что такое парадигма? По-гречески «парадигма» означает «образец»?
- Нет, Александр, парадигма – означает бесконечное количество изменений, относящихся к одному и тому же предмету, то есть находящихся с ним в непосредственной, и даже родственной связи.
- Бесконечное количество изменений? – Александр поднял бровь, - А что, разве есть предметы, которые подвержены бесконечному количеству изменений? Вот скамья, – он указал на табурет, на котором восседал черноволосый круглощекий Протей, тот встрепенулся на всякий случай, и захлопал глазами с длинными загнутыми ресницами. – Ну, допустим, когда-то она была деревом, а потом она станет прахом. Так вот это получается, цикл жизни этой табуретки и есть парадигма…этой… табуретки? Но я бы сказал, что изменения ее вполне конечны. Их всего три.
Менехм рассмеялся:
- Метафизика как понятие мысли – невыразима порой бывает конечными числами, Александр, ибо пути мысли, повороты и ходы ее, в услужение великой истины непредсказуемы и суть бесконечны, - учитель хохотнул еще раз, - А вовсе даже мысль не подобна простой деревяшке.
- По мне, так кажется, что порой бывает и подобна, - хмыкнул Александр.
Мальчишки радостно расхохотались, рассмеялся даже курчавый, похожий на пышный одуванчик на тонкой ножке Птолемей. Учитель нахмурился и вновь постучал указкой по доске, призывая пацанов к дисциплине.
- Итак, сейчас мы сформулируем основную парадигму математики. Математика является единым квазикомплексом, в составе которого можно выделить две разнородные — как в онтологическом, так и в эпистемологическом плане — практики. Геометрию, как практику работы с непрерывными величинами, и Арифметику, как практику работы с дискретными числами. С внешней точки зрения математическое знание — как единый комплекс — занимает срединное положение между физикой и метафизикой. Внутри же математики арифметика занимает более высокое по отношению к геометрии положение, то есть, является более метафизической составляющей математического комплекса. Соотношение между платоновской геометрией и арифметикой можно трактовать как двухуровневое строение математического знания: геометрия соответствует нижнему — квазиэмпирическому — менее абстрактному, и более содержательному, уровню, в то время как арифметика соотносится с более абстрактным уровнем математического знания, что в области естествознания аналогично уровню так называемой теоретической науки. В соответствие с этим различением между арифметикой и геометрией можно так решить вопроса об априорности — апостеорности математики: если арифметика тяготеет к априорному, умопостигаемому знанию и сродни метафизике, то геометрия тяготеет к апостеорному естествознанию. Александр, вы понимаете, о чем я говорю?
- А… - сказал Александр. Менехм терпеливо ждал, - Нет.
- Что именно вам непонятно?
- Все, - честно сказал царевич, - то есть, ничего. А можно, это, как-нибудь, попроще рассказать?
- В жизни бывает два разных пути, и для царей, разумеется, везде существует более короткий путь, чем для обычного смертного, - важно поднял палец вверх Менехм, - однако, Александр, геометрия – исключение, она может указать только на один путь, общий для всех. *
Ученики засмеялись.
Щеки Александра порозовели. Однако он промолчал, и опустил глаза.
Впрочем, конечно, занятия должны были рано или поздно закончится. Сын македонского князя подскочил к Александру, как только они поднялись с места:
- Пойдем в залив? – прошептал он ему на ухо, - прогуляем вечерние занятия, а?
- Леонид меня живьем сожрет.
- Боишься? – хмыкнул Гефестион.
- Пошли, - икоса глянул на него Александр, он поднялся и вышел во двор, - Перитас, гулять!
Пес радостно вскочил и затрусил за ними через мужскую половину дома к выходу на улицу, помахивая хвостом, и поставив торчком треугольные уши. Привратник приветливо наклонил голову при виде молодого царевича:
- Я скоро вернусь, - сказал Александр, и троица вскоре скрылась за зелеными холмами.
Накупавшись вдоволь, нанырявшись так, что заболели уши, они лежали молча у костра, в чем мать родила, и сосредоточенно наблюдали за рыбой, запекающейся в углях. Гефестион ткнул пальцем в виноградный лист, в который была завернута рыбина, и зашипел, обжегшись.
- Ну как? – спросил Александр, и протянул ему обломанную веточку, помогая вытащить еду из углей, - готова?
- А, фиг знает, - обжигаясь и злясь, проговорил Гефестион, - Может, и нет.
- Есть охота, - сказал Александр.
Мокрый Перитас согласился с его словами, бесцеремонно расталкивая их и подбираясь поближе к еде. Однако Александр выхватил виноградный лист у Гефестиона первым.
- А вдруг сырая?
- Горячее сырое не бывает, - отрезал Александр. Он отломил огромный кусок рыбы и протянул Перитасу. Пес царапнул зубами по ладони, жадно хватая еду.
Впрочем, распробовав ее на вкус, пес обиженно глянул на хозяина, с трудом проглотил ненавистную рыбу, и грустно повесив хвост, отошел в сторону. Он лег на краю поросшего зеленой травой обрыва, прямо над морем, положил большую голову между передними лапами, и тяжело вздохнул.
Гефестион увлеченно поедал рыбину, облизывая пальцы, и периодически поглядывая на Александра. Кожа царевича покрылась загаром как будто позолотой, и все равно оставалась невероятно светлой. Гефестион положил руку ему на спину, сравнивая цвет кожи:
- Рядом с тобой я чувствую себя египтянином, - хмыкнул он. Александр чуть повернул голову и улыбнулся в ответ. Гефестион испуганно отдернул руку. Кончики пальцев странно защекотало, маня прикосновением.
Странно как-то. Вроде бы он уже давно и хорошо знал Александра, его характер, его душу, любил его искренне и чисто, как друга и брата. С ним было легко и просто. Но иногда что-то такое появлялось в его глазах, что заставляло цепенеть. Вот и сейчас он отдернул руку, как будто ошпарившись. Пронзительный взгляд из-под тяжелых кошачьих век, на столетия взрослее, чем он сам. Гефестион в такие минуты порой вспоминал слова князя Аминты, своего отца: «Никогда не стоит доверять этим Аргеадам». Аминта был из мятежных северных горных районов, присоединенных Филиппом к Македонии одними из последних. Аминта, выпив лишку, говаривал сыну, что Филиппа он недолюбливает, но уважает; впрочем, власть его не абсолютна, и стоит Аргеадам проявить свою слабость, и они покажут всей Македонии, кто есть истинные ее цари и повелители. Гефестион скользнул глазами по спине потомка Аргеадов, по неглубокой ложбинке между развитыми мышцами вниз, до чувственного изгиба поясницы. Интерес его к еде внезапно испарился, как и не бывало.
Александр отвернулся и глянул на море. Солнце стояло низко, очерчивая золотистую дорожку в водах залива. Стоял полный штиль. Сияющая поверхность воды казалось плотной и маслянистой.
- Знаешь, Гефестион, я часто думаю, - проговорил он, отвлекая Гефестиона от дум, и созерцания своего друга пониже спины, - что там, за морем?
Гефестион встрепенулся:
- Ммм…да ничего там нет, - хмыкнул он, ложась, на всякий случай, на живот.
- Как это?
- Ну, … так вот, море, море, море, а потом – Гефестион махнул рукой – Ввввжииихх, и все!
- Так уж и все?
- Все! – уверенно проговорил Гефестион, - где-то море просто кончается, и падает вниз, словно водопад, это и есть край света.
- Менехм говорит, что все небесные тела сделаны по подобию сферы, а стало быть, и Земля тоже круглая.
- Менехм, - фыркнул Гефестион, взъерошив каштановый чуб, и надувая губы, - скажешь тоже. Ну, где видно, что Земля круглая, а? И если она все-таки круглая, чего это мы с нее не скатываемся, интересно? Нигде не видно, что она круглая, а то, что плоская – я вижу сам, своими глазами.
Александр хотел было что-то сказать, но лишь махнул рукой. Гефестион тем временем продолжал с еще большим воодушевлением:
- А на той стороне Земли, ну, которая внизу, живут Антиподы. Они ходят вниз головой, и поэтому, - потомок македонского князя хмыкнул, - поэтому, у них все время торчат волосы, как-то вот так, - он взъерошил светлую копну волос на голове будущего царя, - И еще…еще…они….у них, - он задохнулся от смеха. Александр возмущенно ударил его по руке, и опрокинул на спину.
- Никогда так больше не делай, - воскликнул он, крепко держа его за руки.
- Прости, - сказал Гефестион, - не подумал.
- Ну? И что у них… еще? – спросил Александр, ухмыляясь.
- А еще, - сказал Гефестион, - потому же у них…э… все время... ну, задраны хитоны аж до самого подбородка.
Александр расхохотался, отпуская Гефестиона.
- Купаться, - сказал он, вскакивая, - пошли, кто последний, тот девчонка!
Гефестион взревел и бросился вслед за ним. Александр разбежался и нырнул, вниз головой, входя в воду как нож в масло, почти без брызг. Чувствуя, как теплая вода принимает его, бурля, и скручиваясь маленькими водоворотами по ходу движения тела. Он появился над водой, хватая воздух, по дельфиньи выныривая лишь на секунду, чтобы плавным движением волны вновь погрузиться в воду с головой. Гефестион остановился на краю утеса, сердце ухнуло при виде высоты. Он зажмурился, пробормотал что-то и прыгнул вниз, солдатиком, прижав ладони к бедрам, и не открывая глаз.
 
***

Во дворце Аргеадов было тихо. Мужчины прошли в покои Филиппа, спугнув лишь пару рабынь, резво юркнувших вглубь женской половины дома.
- Я отступаю, подобно барану, чтобы сильнее ударить рогами, - смеясь, сказал Филипп, и медленно опустился на ложе для чтения, застеленное цветастым покрывалом. **
- Садись, Парменион, в ногах правды нет, - полководец помог подложить царю под левую, раненую в бою руку подушку-валик, расшитую золотыми птицами, - Благодарю тебя, мой друг, - мягко сказал Филипп.
Открытое лицо его, меж тем потемнело. Несмотря на потерю глаза, можно было бы сказать, что македонский царь был красив. Точнее говоря, именно потеря глаза странным образом подчеркивала его силу, ничуть не уродуя строгих правильных черт, высоту лба, гордого разлета бровей, мужественную крепость подбородка. Скорее Филипп был похож на легендарных героев древности, на Одиссея, на Геракла, быть может, чудом вырвавшихся из лап мифологических чудовищ.
- Она даже не вышла меня встретить, - тихо проговорил он.
- Олимпиада? – переспросил Парменион, - опускаясь на низкий табурет, с ножками крест-накрест. Он наклонился вперед, опираясь локтями о колени.
Филипп кивнул.
- Хуже того, она настраивает против меня моего же собственного сына.
- Александр уже взрослый мальчик, - начал Парменион, но Филипп перебил его.
- Ох, Парменион, я взрослый мужик, волей Зевса, ее муж, и то не могу прижать ее к ногтю. Как он сможет противиться воле этой менады? Верил бы я в злые силы, ей-богу, Парменион, сказал бы, что она его околдовала. Взял вчера в руки его лицо, да чуть не онемел от страха, - Филипп медленно потер ухоженную бороду, - Вот ты качаешь сейчас головой, Парменион, думаешь, совсем крышей съехал старый Филипп, собственного сына испугался. Видел бы ты его глаза. Волчьи глаза, клянусь Аполлоном, волчьи. Не знаю, уж, что она ему обо мне наговорила, но я подумал, что если не отпущу его в эту самую секунду, он вцепится мне в глотку,…А, заходи, Аттал, - приветственно махнул рукой Филипп своему военачальнику.
- Опять ты разодет богаче царя, - повернулся к Атталу Парменион, - Послушай, Аттал, да твой новый хитон стоит половину македонской казны.
Аттал вытер испарину со лба ухоженной рукой в перстнях, жестом остановил раба, следовавшего за ним с опахалом из павлиньих перьев.
- За половину македонской казны мне бы и булавки от него не продали, - хмыкнул он, заставив Филиппа громко расхохотаться.
- Аттал прав, - сказал он, - я опять задолжал Коринфскому Союзу талантов эдак восемьсот, а учитывая неудачность нашего похода, стало быть, им придется подождать с долгом еще годок другой.
Аттал прилег на другое ложе, стоящее у огромной, во всю стену мозаики, изображающей подвиги Геракла, как считалось, предка царского рода Аргеадов, молодой мальчик-раб встал у его ног, не переставая обмахивать своего господина опахалом.
- Как дела в Афинах? – спросил Филипп.
- Неплохо, - сказал Аттал, - довольно неплохо, если не считать Демосфена. Он теперь развлекает народ тем, что читает свою новую серию обвинительно-уничижительных речей, направленных против македонской гегемонии. Под общим названием Филиппики.
Филипп застонал, качая головой.
- Ты опять не даешь ему спокойно спать ночами, - Парменион положил руку на ложе Филиппа. Они рассмеялись, все трое.
- У меня есть предположения и похуже, - хмыкнул Аттал, - я полагаю, этот взрыв невероятной креативности спровоцирован деньгами из Суз и Эктабаны.
- Ты считаешь, за ним стоят персы? – нахмурившись, спросил Филипп.
- Знаю, только, что он не брезгует их регулярными денежными вливаниями.
Филипп внимательно и вдумчиво всматривался в черно-бело-красную мозаику за спиной Аттала так, будто не видел ее никогда раньше. Прошло несколько минут, прежде он продолжил говорить.
- Ты предлагал ему деньги?
Аттал кивнул.
- И что?
- Ничего.
- Я так и думал.
- Может быть, мы слишком мало ему предлагаем? – спросил Парменион.
- Нам никогда не предложить ему условия более выгодные, нежели чем он получает от персидско-греческой коалиции против Македонии, Парменион, - сказал Филипп, - Персидская поддержка невероятно усиливает позицию Эллады в противостоянии ее с Македонией. Как с политической, так и с военной точки зрения.
- Но какова выгода Персии?
- Выгода очевидна, - Филипп похлопал Пармениона по руке, - Персии важно не допустить объединения Эллады с Македонией. Таким образом, она делает нам злобного врага сзади, и запирает нас со всех сторон в тупике. Позволив нам объединиться, она получает сильного противника под боком себе, который, уверяю тебя, друг мой, не замедлит воспользоваться появившимся преимуществом. Нам уже удалось объединить разрозненные и обозленные друг против друга эллинские полисы в шитый белыми нитками, но имеющий политическую силу Коринфский Союз.
Аттал в задумчивости пошевелил ногой.
- И они, по-видимому, видят в нем угрозу для себя, коли так активно включились в эту войну,- сказал он, - очень активно, Филипп, я бы сказал, до крайности активно.
- Эсхин, - сказал Филипп.
- Эсхин? – переспросил Аттал, приоткрыв рот.
- Мы не можем купить Демосфена, но мы можем купить других ораторов, более лояльных к нам, македонцам.
- Думаешь, им удастся победить Демосфена?
- Ммм…нет, - качнул головой Филипп, - скорее всего, нет. Может они даже и будут вынуждены ему проиграть, но, по крайней мере, они смогут внести некие сомнения в некоторые хотя бы чуть-чуть думающие головы.
- Я бы на твоем месте не рассчитывал особенно на думающие головы, Филипп, - Парменион поскреб затылок, - и что мы, по-твоему, сможем противопоставить уверениям этого выскочки в том, что ты – угроза для свободы и демократии греческих полисов?
- Филипп, - сказал Аттал, поднимаясь на ложе и садясь, - Парменион прав в том, что сила Демосфена как раз и есть в том, что он обращается не к разуму, а к чувствам. Если бы люди потрудились вдуматься хотя бы чуть, они бы крайне удивились противоречивости и логической непоследовательности его воззрений. Но он не дает им этого шанса, потому что задевает все то святое, что есть в каждом. Чувство справедливости, например, он играет на нем виртуозно. Каждый считает себя в чем-то обделенным, то ли судьбой, то ли властями, и каждый завидует своему соседу, если тому дано больше, чем ему самому. И невероятно трудно будет противопоставить человеческой зависти и чувству несправедливости что-то еще. И в особенности тебе. Ты слишком силен. Ты победитель и в этом твоя слабость. У тебя есть самая профессиональная на материке армия. У тебя молодое единое государство, оказавшееся гораздо более сильным и страшным, чем кто-то из эллинов, с презрением поглядывая на редко спускающихся с гор диких козопасов из враждующих между собой племен, мог бы когда-либо предположить. Я уж и не говорю про твоих шестерых жен, - смягчил свою речь шуткой Аттал, - Нет, это слишком сложно, сколько ораторов бы ты не нанял в свою защиту, тебя все равно будут ненавидеть.
Филипп рассмеялся, запрокидывая голову назад.
- Именно поэтому я и поручу эту сложную задачу тебе, друг Аттал.
 
***
 
 
Был полдень.
Третий полдень без Александра.
Леонид все-таки выполнил свою угрозу, и посадил его в подвал, движимый высокими спартанскими идеями воспитания. Имеет ли смысл говорить, насколько фееричным оказалось их с Гефестионом и Перитасом возвращение? Полнейшее безумие. На дорогах были выставлены патрули, группы охранников прочесывали ближайшие леса, Филипп едва не приказал с облавами проверить каждый дом в Пелле, сам царский дом Аргеадов уже несколько часов, как стоял на ушах в панике от пропажи царевича. Немудрено. Потому что вернулись они далеко за полночь.
А теперь вот, днем, друзья царевича сидели, и меланхолично кидали ножик в начерченный на песке круг.
- Промазал, - сказал Селевк.
- Косой, - сказал Птолемей.
- Скучно, - вяло отмахнулся Гефестион.
Все трое долго смотрели на то, как Протей на поляне увлеченно пинал ногой мяч. Он то отбивал его локтем, то коленом, то ступней, и даже пару раз подбросил мяч в воздух головой.
- А жопой сможет? – мрачно спросил Птолемей, сын Лага.
- Сейчас ты сам сможешь жопой, - раздался знакомый голос откуда-то сверху.
- Александр! – Гефестион вскочил с места, не решаясь подойти ближе, чувствуя себя виноватым за происшедшее, - Леонид уже отпустил тебя?
- Кажется, я временно отдал свой долг педагогике, - хмыкнул Александр, он был бледноват, но в целом, выглядел вполне довольным жизнью.
- Как тебе удалось избавиться от старого садиста? – спросил Селевк.
- Лисимах запудрил ему мозги, и кажется, мне не придется преодолевать сегодня ночью холмы вокруг Пеллы туда обратно форсированным маршем. Как видно, в честь праздника Афродиты. Кстати, - Александр обошел бревно и присел на корточки перед ребятами, махнув рукой Протею, подойти поближе, - По поводу холмов. Пару дней назад, ночью, в воспитательных целых носясь по горам как раненая в жопу рысь, я приметил одно замечательное место.
Протей подошел, запыхавшись, быстро обнял Александра за плечи и сел рядом, скрестив ноги.
- У оливковой рощи, на севере, стоит дом старого грека, Никомаха. У него свои виноградники в долине. Он делает вино, которое продает в округе, - Александр, поднял нож и начертил на песке схему, - смотрите, вот тут, у восточной стены дома стоит сарай, где он держит это самое вино, и бочки, где давят сок, и где оно потом бродит.
- Поймают, яйца оторвут, - задумчиво сказал Птолемей, закусывая губу.
- Если поймают – поправил друга Александр, - Вся женская половина дома наверняка отправится ночью в храм, а мужики пойдут пьянствовать на центральную площадь.
- А привратник? – спросил Селевк.
- Ну, мы-то подкрадемся как раз так, - Александр начертил стрелку на схеме, - вот отсюда, со стороны лимонного сада. А привратник от нас будет ровно по другую сторону дома, то есть тут, на западе, типа, со стороны главных ворот. Если никто из нас не будет орать и танцевать народных македонских танцев, то велика вероятность того, что он и не узнает, что там кто-то вообще был.
Мальчишки согласно зашумели.
- Пердикку надо взять, обидится, - сказал Селевк, - он поехал помогать отцу с делами, но к вечеру обещал вернуться.
- Пердикку, - покачал головой Птолемей, - А что он, наш? Не расколется, если что?
- Да ты что! – воскликнул Протей, - скорее сжует свой хитон.
- Я согласен. Ну, так значит, до вечера, - сказал Александр, - поднимаясь, - сразу после вечерних занятий, отправляйтесь спать. Я выскользну в окно, как только Лисимах выведет своего Эпирского Родственника почитать богиню на центральную площадь. Ждите сигнала.
Гефестион задумчиво жевал травинку и смотрел на него с непонятным выражением на лице. Александр подошел к нему и положил руку на плечо:
- Не хорошо как-то, - сказал Гефестион, - в праздник Афродиты.
- Не бойся Гефестион, - прошептал Александр ему на ухо – я, почему-то более чем уверен, в том, что Афродита будет к нам благосклонна.
Увидев его шальные глаза, Гефестион поперхнулся.
Не успела луна осветить холмы вокруг Пеллы, как они уже преодолели ограду в сад Никомаха. Перитас попытался протиснуться сквозь плохо закрепленные доски забора. Перекинув одну ногу по одну сторону, и сидя верхом на заборе Александр с видом полководца внимательно огляделся по сторонам.
- Все чисто! – сказал он товарищам.
Тощий сверх всякой меры Пердикка в разодранном перепачканном хитоне, подтолкнул Перитаса и пролез в дыру в заборе за ним следом. Гефестион и Селевк перелезли через забор вслед за предводителем, а Птолемей подсадил малорослого Протея. Тот повис на заборе, схватившись руками за доски и испуганно округливши глаза.
- Снимите! – проскулил он.
- Тише, - сказал Александр, стаскивая молочного брата с ограды.
Гефестион наклонил ветку лимонного дерева и сорвал с нее незрелый плод. Мимо него с подозрительно озабоченным видом, уткнувшись носом в землю и выписывая невероятные круги, промчался Перитас.
- Перитас! Перитас, ко мне! – позвал Александр, но пес, похоже, забыл о существовании своего хозяина, - Черт…
Гефестион вытер зеленый лимон о свой хитон и протянул Александру.
- Нет, спасибо, - сказал Александр, - Перитас!
Гефестион пожал плечами, и надкусил лимон сам.
-Йоооооо, – заорал он, скривившись, от невероятной кислоты, заполнившей его рот, от которой у него чуть глаза не вылезли из орбит.
- Гефестион, - зашипел на него Александр, - я сказал, тише! Эй, вперед, - он махнул рукой своим товарищам - пошли уже, там, где заканчивается этот сад – сразу направо сарай, это то, что нам нужно. Где эта чертова собака? - прошептал он себе под нос, скрываясь в тени лимонной аллеи.
Рано или поздно, шестерка благополучно миновала длинные стройные ряды фруктовых деревьев. Практически без приключений, если не считать напоровшегося на сучок и поранившего глаз Птолемея. Они влезли через окно внутрь залитого ярким лунным светом сарая, где их настроение заметно улучшилось.
Протей, шустро пробежав ряды бочек с брагой, открыл подпол и спустился по узкой лестнице.
- Ни черта не видно, я так заместо вина уксуса прихвачу, - глухо сказал он, - свету дайте,…надеюсь, они не держат здесь каких-нибудь редких охранных особо ядовитых змей.
- С этих греков станется, - хмыкнул Гефестион, - Эй-эй, Протей, куда ты полез обратно-то?
- Боюсь я их, - глухо проговорил мальчишка.
- Попроси царицу Олимпиаду выдать тебе на дрессировку какую-нибудь песчаную гадюку.
- Олимпиаду я тоже боюсь, - еще глуше проговорил Протей.
- Хорош уже трепаться без дела, - Александр лег на пол, опуская вниз в подпол зажженную масляную лампу.
- Ух, ты, богатство-то какое… - воскликнул Протей и бросился собирать кувшины в плетеных корзинах.
- Птолемей, давай мешок…Птолемей, чего вы там уже творите?
Птолемей бухнулся рядом на пол с мешком, от него разило брагой, он хихикнул:
- Там Пердикка с Селевком откупорили бочку. Дай, подержу лампу…
Александр, вскочил на ноги и бросился на подмогу товарищам. Те быстро нацедили ему кружку резко пахнущего сладкого терпкого вина, от которого тепло моментально разлилось по телу, и закружилась голова.
- Эй, а ты лежи тут, принимай у Протея вино, и складывай в мешок - Птолемей удержал Гефестиона, рванувшего было за Александром.
- Ты главное на лампу не дыхни, взорвется, - огрызнулся Гефестион, однако остался лежать, с тоской поглядывая на суету у бочки с вином в углу сарая.
Напихав достаточное количество, они вскочили, и открыли щеколду, на которую была заперта дверь сарая.
Прямо на дороге, вздыбив шерсть, стояла большая собака. Она зарычала на них, угрожая броситься, если они сделают еще хотя бы шаг.
- Перитас? – неуверенно проговорил Пердикка, на всякий случай отступая за спину Александра.
- Это не Перитас, - довольно грустно проговорил царевич.
- Это местный, - согласно кивнул Птолемей.
- Скажу больше, он охраняет этот сад, - Селевк попробовал сделать шаг, собака зарычала громче, - сейчас еще и привратник подойдет…
- И тогда мы трупы по любому, - закончил за него мысль Александр, - А тут у нас все-таки есть еще шанс. Разделимся по трое. Птолемей, Пердикка и Селевк – бегите тем же путем, как мы пришли сюда. Мы с Гефестионом и Протеем будем прорываться к выходу. Встретимся за домом старого Архелая. Это за дубовой рощей прямо у городских ворот. А собака, ...собака, пусть кусает за ноги, если что, главное, старайтесь ни в коем случае не упасть. Гефестион, ты еще не выкинул свой лимон?
- Решил отравиться, пока не поздно? – Гефестион протянул ему надкусанный лимон.
- Ну, пошли, - Александр швырнул лимоном прямо в собаку, заставив ее отпрянуть на секунду, и бросился вперед. Вслед за ним, мухой промчался Протей, неся два кувшина в плетеных корзинах в обеих руках, и подскакивающий от нетерпения, но вынужденный прикрывать товарища сзади Гефестион. Собака уже пришла в себя и бросилась за ними. Следом стартовала вторая троица с огромным мешком на плечах, и пес сначала рванул за ними, громко и заливисто лая, но потом помчался обратно.
Протей споткнулся на кочке и упал. Собака уже почти настигла его, когда Александр с Гефестион бросились поднимать упавшего товарища, внезапно к ним навстречу вышел человек с фонарем в руках, против ожидания, это был не привратник, а сам Никомах. Александр выругался и потащил Протея за собой, ногами отбрыкиваясь от пса. Никомах принялся громко ругаться, и они сломя голову бросились назад, в лимонный сад. Тем временем, из-за угла каменного дома виляя хвостом и радостно лая, выскочил Перитас.
И кто бы из них потом вспомнил, как они добрались и как перемахнули через забор. Александр прислонился головой к забору, тяжело дыша. Какой бы легкий не был его молочный брат, тащить его на себе, и при этом бежать во весь опор, было задачей не из простых. Доска отъехала под его лбом.
- Ух ты. Сука! – внезапно воскликнул Александр.
- Что случилось? – спросил Гефестион, отдавая один из кувшинов Протею.
- Нет, ничего, - ответил Александр, - Собака – сука, да еще и течная.
- Мне без разницы, - сказал Гефестион, - главное, что не цапнула.
- Тебе без разницы, а Перитасу…радость, - сказал Александр. Протей подлез подмышку молочному брату и заглянул в дыру в заборе. Гефестион не выдержал и посмотрел тоже. Он радостно захихикал, глядя на собачью свадьбу во дворе у Никомаха, как Перитас с воодушевлением пристроился к никомаховской сучке.
- Александр, - Гефестион засмеялся громче, - Александр, ты…ты…ты
Александр недоуменно посмотрел на него. Плечи Протея теперь тоже подрагивали от смеха.
- Ты был прав, - сказал Гефестион, как только вновь смог говорить, - Афродита…Афродита нам все-таки помогла!
Когда Александр подошел к самому дворцу, его заметно пошатывало. Время было уже к утру. Он сбил колени и расцарапал до крови ладони, пока выкарабкивался из канавы, куда его занесло на повороте. Молодое вино ударило в голову подростку с невероятной силой. Во всем доме полыхал свет. Разожгли все светильники. В доме стояла невероятная суета и суматоха. Крики и грохот.
Узнали? Так скоро узнали? Пронеслось у него в затуманенном мозгу. Сердце его запрыгало в груди. Сначала он хотел бежать, но потом передумал. Ну и что? Ну не убьют же его, в самом деле? Он набрал полную грудь воздуха и шагнул в дом.
Попытался шагнуть.
Толпа народу с криками высыпала на улицу ему навстречу. Слуги, рабыни, кормилицы, дети, Ланика, схватившая в охапку его маленькую сестренку. Слабоумный царевич Арридей, его сводный брат, споткнулся о порог и пополз дальше, подвизгивая от страха. Пожар? Но огня совсем не видно. Ядовитые змеи?
Держа Олимпиаду за плечи, и прикрывая своим плащом, из дома выскочил брат кормилицы Ланики, молодой красивый офицер филипповской армии Клит.
- Александр, беги! Даже и не суйся туда, - быстро бросил Клит ему на ходу.
В доме послышался грохот, звон разбитой посуды, треск разрываемой портьеры и рев. Не иначе, туда забрался лев.
- Убью!!! ЗМЕЯ! – кажется, рев был все-таки Филиппа, - Опять выставляешь меня дураком даже перед рабами!
Громко и заливисто залаял Перитас, зарычал угрожающе. Александр бросился в дом, спасать пса. Очевидно, ему удалось добраться до дому раньше хозяина.
- Уйди! И не гавкай на меня, зубастое чудовище! Я кому сказал, не скалься…
- ПЕРИТАС! – крикнул Александр, что есть силы, - Перитас, ко мне!
Он промчался по коридору, через внутренний двор, перескочил через портик, в женскую половину дома и ворвался в комнату Олимпиады. Ворвался и онемел. Филипп валялся погребенный под упавшей тяжелой портьерой, на полу, в ногу ему вцепился Перитас.
- УБЕРИ СВОЕГО ГРЕБАНОГО КРОКОДИЛА! – заорал Филипп. Александр приказал псу отойти, но у Перитаса свело челюсти от ярости, он уже ничего не видел и не слышал. Парень бросился оттаскивать разъяренное животное, которое злилось все сильнее, потому что Филипп яростно брыкался и бил его кулаком по голове, к тому же от него сильно разило вином. Александр понял, что Филипп невероятно пьян. Его собственный хмель вмиг улетучился.
Он ногами отпихал собаку от Филиппа, ругаясь, на чем свет стоит. Злой Перитас извернулся и клацнул зубами в воздухе, пытаясь укусить и Александра.
- ПЕРИТАС! НЕ СМЕЙ! - Александр тяжелым кулаком ударил кобеля. Удар и громкий окрик, от которого зазвенели медные подсвечники в курильнице у статуи Диониса, привел собаку в чувство, он перестал скалить зубы и испуганно попятился.
Из рук Филиппа на пол со звоном выпал меч. Нога его сочилась кровью.
- Дай, помогу, - Александр подошел к отцу ближе.
- Отойди, - хрипло сказал Филипп, - отойди, я сам.
Он попытался встать, но тщетно. У него получилось встать только на четвереньки. На глазах великого полководца показались слезы пьяной истерики.
- Суки…все…суки… - он попробовал ухватить рукой меч, - Вы…все…меня ненавидите. ВСЕ. Даже ты кобеля своего натравил на отца, не стыдно, а?
Александр опустился на колени рядом с Филиппом, мягко, но настойчиво отбирая у него оружие.
- Пойдемте, отец, - тихо сказал он, - пойдемте уже. Вы просто напугали Перитаса. Он уже, небось, раз десять с жизнью попрощался.
- И не смотри так на меня, злобная скотина, - обиженно сказал Филипп псу.
- Он не хотел вам хамить, ваше величество, - улыбнулся Александр, подставляя плечо отцу, и с трудом поднимая его на ноги. Филипп качнулся в сторону, увлекая весившего в два раза меньше тринадцатилетнего сына за собой.
- Держитесь, - Александру чудом удалось удержать равновесие. И они, с трудом, шатаясь и продвигаясь на полшага вперед за пять минут, пошли обратно по двору.
- Она делает из меня посмешище, - хрипло пожаловался Филипп, сжимая плечи Александра, - ты знаешь, Александр, греки и те надо мной смеются. Демосфен, эта язва вонючая, посвятил мне очередное порождение своей тухлой душонки. Он пишет, мол, вот диво-то дивное, наш македонский царь Филипп, не может справиться со своей же собственной женой, а? Он ее боится, как огня, весь бледнеет, трясется, домой показаться боится…
- Маму все боятся, - задумчиво кивнул Александр, ловчее подхватывая отца за талию, - Последняя кормилица всем рассказывала, что та на нее наколдовала, из-за того, что это ребенок твоей новой любовницы, так у нее и молоко враз стало дурным, и ребенок заболел.
- Пить ей надо было меньше, - задумчиво икнул Филипп.
Александр рассмеялся.
Он довел Филиппа до его спальни и положил на кровать. Потом помог обработать рану от собачьего укуса.
- Она говорит всем, что ты не мой сын, что я к ней в спальню-то не заходил ни разу, боясь обнаружить там какого-нибудь Зевса в образе змея, обвившегося вокруг ее бедер.
- Да, мне она тоже об этом говорила, - спокойно сказал Александр, закрепляя повязку на лодыжке отца, чувствуя, как Филипп напрягся в ожидании его дальнейших слов, - Что бы кто не говорил, я знаю, что ты мой отец. ***
Филипп протянул руки и крепко прижал Александра к своей груди.
- Ты мой единственный сын, - сказал он.
Александр промолчал, не зная, что сказать.
- Спокойной ночи, отец.
- Спокойной ночи, Александр.
- Но все-таки, согласись, с Зевсом идея сама по себе довольно неплохая, да? – хмыкнул Александр отступая.
- Иди отсюда…, - отчаянно простонал Филипп, опускаясь на подушки.
Александр потер нос от избытка переполняющих его чувств, и пошел спать.
 
***
 
- Прости меня за вчерашнее, - сказал Филипп ему с утра.
Они отправились в пригород, где Филипп хотел показать Александру македонские войска. Часть воинов, тех, что из Пеллы, он распустил по домам, но офицеров и пехоту из дальних областей Македонии оставил в лагере. Тем более, что через неделю они выступали в поход вновь.
Александр пожал плечами, мол, не важно это. Он восседал на серой смирной кобылке, с воодушевлением оглядываясь по сторонам.
- Любовь иногда ранит больше чем сотни тысяч врагов, Александр, - сказал Филипп.
Они спустились с холма, оставив охрану чуть позади.
- Я люблю твою мать, - Филипп натянул поводья, придерживая гнедого жеребца, - Что бы тебе не говорили, я никого никогда так не любил. Все эти четырнадцать лет, что мы вместе, я каждый день думаю о ней. Не вижу, вроде, легчает, думаю, прошло. А возвращаюсь, и только лишь вижу ее глаза и сразу сам себя не помню, затягивает в них, как щепку в водоворот.
Александр тяжело вздохнул. Филипп грустно улыбнулся и посмотрел на сына. Александр посмотрел на него.
- А у тебя ведь ее глаза, - проговорил Филипп, - Расплавленная сталь, - Александр спокойно выдержал его взгляд, Филипп отвернулся первым.
- Нет, - добавил он спустя мгновение, - Не так. В них есть любовь.
Александр смутился и глянул на отца искоса.
- Люди тянутся к тебе, - сказал Филипп, - Это хорошо. Не бойся проявлять к ним свою любовь. Пусть они не ответят никогда тебе с той же силой. Поверь, твоя любовь нужна им. Она поддержит их и укрепит. Не жди ничего в ответ. Это сложно. Это смертельно сложно. Любить и прощать, первым. Ни для чего на свете не требуется столько храбрости и силы.
- Ты прощаешь маму?
- Я люблю ее, - сказал Филипп, - Многое бывает между мужчиной и женщиной. Но я буду ее любить, пока я жив. Как и тебя, сын. Но она никогда не будет моей, хоть и считается женой. Как и не была ни разу, все эти долгие годы.
- Но Клеопатра-то, откуда-то все-таки появилась? – разумно отметил Александр.
Филипп внезапно расхохотался. За разговором они не заметили, как подъехали к военному лагерю.
- Уже разбираешься? – подмигнув единственным глазом, спросил отец.
- По правде говоря, еще нет, - смутился сын, - но…
- Приветствую тебя, царь Филипп, - Парменион вышел к ним навстречу, мимо вытянувшихся в постойке смирно часовых. Он был в парадной форме, с начищенным до блеска оружием. Начавшая пробиваться у него седина слегка посеребрила его черные как смоль волосы и короткую завитую бороду. Глубоко посаженные черные проницательные глаза остановились на Александре.
- Приветствуй тогда и своего будущего царя Александра, Парменион, - со смехом сказал Филипп, спрыгивая с лошади. Александр спешился следом.
- Александр, наш легендарный полководец, победоносная гордость македонцев, Парменион. На его счету не один десяток побед. Если бы не его фаланги, пасти бы нам всех коз в горах за рекой.
- Да брось, Филипп, - Парменион смутился жаркой похвалы. Он положил руку на плечо царевича, - на самом деле это все заслуги твоего отца, Александр, - сказал он, - македонская фаланга – его изобретение, и если бы не наша пехота не видать нам и половины той боевой славы, что нам приписывают.
Филипп покачал головой. Похвала друга, хотя и была для него приятна, он находил ее неуместной. К счастью, взгляд его упал на молодого офицера, худого, но жилистого, черноволосого Клита.
- Клит! Подойди к нам!
Молодой офицер подошел, потрепав по плечу подростка, и почтительно склонив голову перед македонским царем.
- Как воины?
- Ждут, не дождутся вашей команды к выступлению, царь, - с легкой усмешкой проговорил Клит.
- Пусть не расслабляются, - в тон ему ответил Филипп, и кинул меч в ножнах, Клит поймал его на лету, украшенный странной росписью, тяжелый, с костяной резной рукояткой, - Посмотри-ка, мой новый трофей! Как тебе?
- Похоже, он принадлежал их вождю, он старый, судя по резьбе, но сталь как новая…
Александр заглянул через плечо Клита, и присвистнул от удивления. Стальной меч с костяной рукояткой, с резьбой по обе ее стороны.
Клит передал оружие царевичу. Александр вытащил меч из ножен и вытянул руку вперед, заворожено глядя на то, как солнце играет на стальных гранях.
- Не терпится попробовать его в деле? – насмешливо спросил Клит, - думаешь, получится?
- А ты сам-то пробовал, Клит? – в тон ему ответил Александр.
Македонские воины, окружившие их, громко расхохотались.
Клита вытащил свой меч:
- Нападай, - воскликнул он, отступая.
Александра не надо было просить дважды. В ту же самую секунду он бросился на Клита. Молодой офицер со смехом парировал его удар. Затем другой. И третий. Он оступился, и едва удержал равновесие, невероятной силы удар, неожиданно рассчитано мощный и точный едва не сбил его с ног. Худой черноволосый юноша отчаянно взмахнул руками.
Филипп и Парменион засмеялись. Антипатр, высокий мужчина, с перевязанной рукой присвистнул ободряюще.
- Эй, Клит, да никак он тебя уже почти победил?
- Да я дерусь в полсилы… - ответил на насмешку Клит, хватая оружие двумя руками, и замахиваясь. Меч со звоном вылетел из рук Александра, и грохнулся в дорожную пыль. Царевич упал ничком, вслед за своим оружием, и в долю секунды успел подхватить его, выставляя перед своим лицом, защищаясь от рубящего удара македонского меча сверху.
- Эй, все, давайте вояки, - воскликнул Филипп, - побуянили и ладно!
- Ладно, будем считать - ничья, для пацана, ты дерешься неплохо, - ухмыльнулся Клит, подмигивая Александру.
- Нет, не будем, - нахмурился Александр, - защищайся.
Он вскочил, больно ударяя Клита головой в подбородок, заставляя его прикусить губу, и почувствовать привкус крови. Офицер схватился рукой за лицо и громко выругался.
Мечи их скрестились в воздухе вновь. Сошлись со звоном и отскочили друг от друга. Клит в ярости набросился на молодого царевича, не замечая уже, кто перед ним, тяжело дыша, наращивая и наращивая силу ударов, загоняя обороняющегося Александра к самому краю импровизированного круга, образованного зрителями. Мужчины, окружавшие их, вытянулись, с интересом наблюдая за ходом схватки. Парменион сказал что-то предостерегающее, Филипп посмотрел на Александра и улыбнулся.
Несмотря на физическое превосходство противника, лицо Александра не выражало никакого страха. Оно было серьезным, сосредоточенным, даже, как бы странно это не прозвучало, спокойным. Филипп понял внезапно, что это не молодой офицер заставляет его отступить, но Александр провоцирует его, явно пытаясь вести какую-то свою тактику.
Филипп ободряюще похлопал Пармениона по плечу, лицо его сияло. Александр и Клит прошли в боевом танце, еще один круг. И еще один. Хитон офицера вымок от пота практически насквозь, он явно задыхался. Напряжение боя росло и росло, но никаких серьезных изменений в круге не происходило.
- Может, остановим это, пока не поздно? – осторожно предложил Антипатр.
Клит по видимому и сам оказался вымотанным однообразностью боя, потому собрав все свои силы в кулак, нанес несколько сокрушительной силы ударов, которые Александру удалось парировать с величайшим трудом, в последний раз даже упав в песок на колени.
Клит остановился на секунду, наклонившись, уперся руками в бедра, тяжело со свистом вдыхая воздух в горящие легкие.
- Подожди, Антипатр, - сказал Филипп, - Давай-ка посмотрим, за что мы платим нашему Эпирскому Родственнику Леониду. Теперь уже недолго осталось, я так думаю. Ну-ка, покажи нам, что ты можешь, Александр.
Вряд ли царевич слышал его в этот момент, но это было не так уж важно. Ибо в эту самую секунду он взвился в воздух, с молниеносной быстротой нанося удар за ударом сбившемуся с дыхания противнику. Клит был сильнее его, но это уже не имело сейчас никакого значения, потому что он теперь был быстрее и выносливее. Удар за ударом, заставляя Клита отступать, беспорядочно размахивая мечом около своего лица. Пот заливал глаза обоих, будто бы разъедая солью.
Клит взревел, размахнулся отчаянно и опустил со свистом свое оружие, ожидая, что противник парирует удар, но в ответ встретил лишь пустоту. Он покачнулся и упал лицом в песок, выронив меч. Александр прыгнул сверху, задирая его голову за волосы вверх:
-Сдавайся, Клит, - прошептал он.
Клит фыркнул, напрягшись всем телом, пытаясь сбросить с себя нежданного наездника, но холодная сталь меча уперлась в его горло.
- Александр! АЛЕКСАНДР! АЛЕКСАНДР! - скандировали офицеры и солдаты, плотно обступившие их, признавая победу царевича и поражение Клита.
Филипп подбежал к нему, хватая своего сына под руки и приподнимая над землей вверх.
- Клит, не обижайся, - Филипп с чувством поцеловал молодого офицера в губы, - не каждому представляется шанс быть побежденным будущим Царем! Коней мне и Александру! Выстроить войска для встречи главнокомандующего! Македонцы, поприветствуйте своего победоносного полководца…Александра! ****
 
* * *

Сухой, загорелый проводник с абсолютно разбойничьим лицом, в соломенной шляпе, замотанный в старый потертый плащ, предупредил их, что в дубовом лесу засела львиная семья. Один старый лев, две львицы и с десяток молочных львят, еще крохотных, пятнистых.
Александр вертелся на лошади как блоха, в невероятном восторге оттого, что им предстояла охота на львов. Об этом он мечтал уже давно, еще с прошлого года, когда Филипп вернулся с прошлой охоты, принеся шкуру великолепного молодого льва. Тогда он не взял его с собой, и Александр очень сильно на него за это обиделся.
Они практически достигли леса теперь и остановились у оврага с густыми кустами, все это должно было стать естественной преградой и защитой для них, в тот момент, кода загонщики выгонят львов к ним.
- Слушайте, самое главное в охоте на льва – это принцип первой жертвы. Кто-то должен прыгнуть первым и отвлечь хищника на себя. Мы пойдем с собаками, и главное суметь натравить их, – важно проговорил проводник Александру, Гефестиону и Птолемею, которые раскрыв рот ловили каждое его слово.
- Почему первой жертвы? – спросил Александр, - Тот, кто прыгает первым - погибает?
- Не всегда, - Филипп подъехал ближе, по обе руки от него на статных жеребцах ехали Парменион, Антипатр и сияющий и гордый Клит, - но в большинстве случаев, он обречен.
- Если позволите, ваше величество, - первым спешился пленный перс Артабаз, - В моей стране тот, кому удается справиться со львом, кто не боится выйти против него один на один, становится настоящим мужчиной.
Глаза Александра потемнели.
- Это сумасшествие, Артабаз, - хмыкнул Клит, соскакивая рядом и пихая перса под бок, - так у вас в Персии и мужиков-то не останется.
Артабаз усмехнулся в коротко подстриженную бородку, и отвернулся.
- Зато те, кто остается, стоят десятерых, - тихо проговорил он.
Собаки залаяли громко, почуяв что-то, и вся компания спешилась.
- Пахнет дымом, - сказал Птолемей и шмыгнул носом.
- Да, мы уже зажгли огни по ту сторону дубравы, чтобы выкурить зверей их леса, - кивнул проводник, - пошли,
Мужчины подхватили копья и последовали к противоположной стороне оврага. Рабы отвели коней подальше, за перелесок, чтобы они не испугались и не испортили людям охоту. Полководец Филиппа, Антипатр крепче сжал короткий меч жилистой рукой, и поправил темно-зеленый плащ на раненом плече.
Дымом тянуло все сильнее и сильнее. Откуда-то послышались крики и стук деревянных трещоток, которыми рабы Филиппа, подбадривали себя, и пытались напугать львов. Мальчишки залегли на самом верху оврага, прижавшись к земле, всматриваясь в кромку леса и вслушиваясь изо всех сил. Мужчины с копьями наизготовку расположились чуть ниже.
- Пойдем вниз, - пихнул Александр Гефестиона в бок.
- Здесь лучше видно, - возразил Гефестион.
Внезапно из чащи послышался громкий рев. Против воли, вызывая неприятный озноб по коже мальчишек. Собаки залаяли громко, с подвизгиваниями, бросаясь на другую сторону оврага неровной кучей.
- Молодые собаки, неопытные, - покачал головой их проводник.
Александр скатился вниз в овраг, вслед за собаками.
Из леса показались львицы, громко рыча и созывая львят, они бросились на загонщиков, показавшихся из-за леса, намереваясь их убить. Однако собаки, громко лая, загнали самую старую львицу на дерево. Гефестион с Птолемеем спустились вслед за Александром, увлеченные зрелищем. Молодая львица, золотистого цвета приближалась к ним, игнорируя собак, налитые мышцы угрожающе перекатывались под песочной шкурой. Она легко раскидала пару догов, имевших неосторожность броситься ей под ноги, разорвав шкуры молодых собак страшными когтями, она оскалила зубы, разбегаясь и готовясь к прыжку, подходя к ним из-за зарослей акации по левую руку от охотников.
Клит вскочил, выпрямляясь и заводя руку для броска.
- Давай, подойди поближе, ну-ка! – воскликнул он, поднимая копье. Львица остановилась, готовясь прыгнуть, и это оказалось ее роковой ошибкой, потому что в ту же самую секунду копье македонца просвистело в воздухе, с хрустом вонзаясь в плоть животного. Львица захрипела и упала на бок, истекая кровью.
Пара собак загнала львят к каменистой пропасти.
- Александр! – прикрикнул на него Филипп, когда голова царевича показалась над оврагом. Молодой парень смотрел на охоту как завороженный. Из леса, наконец, вышел хозяин прайда. Огромный лев, большими прыжками приближался к нему. Шкура его была измазана кровью, но похоже, что зверь не был ранен. Это была кровь тех рабов-загонщиков, что ему удалось задрать по дороге сюда.
Парменион и Антипатр кинули копья. Одно просвистело у самой рыжей развевающейся гривы, второе лишь коснулось лоснящейся шкуры. Оставшиеся в живых собаки испуганно бросились врассыпную.
- АЛЕКСАНДР! – закричал Филипп, бросаясь к сыну, пытаясь оттащить его в овраг, вниз. Лев стремительно приближался к охотникам, казалось, под его лапами грохочет земля, или дело было в том, что Александр чувствовал, как стук сердца отдается во всем его теле словно землетрясение. Он не слышал уже ничего. Не видел суетящихся людей за своей спиной. Он видел хищника перед собой. Видел как он остановился, вгрызаясь стальными когтями мощных лап в землю, видел как напружинилось тело, готовясь к решающему прыжку. К тем, кто в овраге.
Александр сжал нож рукой, ему хватило доли секунды, чтобы выпрыгнуть из оврага навстречу зверю, бросаясь вперед, прямо на него, между приподнятых для прыжка передних лап. Погружая кинжал глубоко в грудь льва-вожака. Самец мощным ударом когтистой лапы сбивал мальчишку с ног, заставив отлететь на несколько метров в сторону, в кровь раздирая кожу своими когтями. Отвлеченный нападением, лев повернулся к охотникам боком, собираясь прыгнуть и растерзать свою добычу.
Не думая ни секунды с копьем наперевес, выскочил Гефестион. Громко вопя, пытаясь привлечь внимание огромного зверя к себе, он всадил ему под ребро копье, с силой, лев дернулся, ломая древко. С другой стороны к зверю подскочил Артабаз, буквально вскакивая на льва сверху, пытаясь перерезать ему горло.
Раненый лев взревел, пытаясь вскочить, перевернуться и сбросить с себя наглого человека. Артабаз удержался, но меч вылетел из его руки. Гигантская туша едва не придавила перса, но Гефестион чудом вытащил Артабаза до того, как лев сломал ему позвоночник. Лев перевернулся на спину, лишь на секунду, но этого хватило Александру, чтобы вспрыгнуть на него, вспарывая беззащитный живот зверя мечом Артабаза. Кровь потоком хлынула, заливая его лицо, руки, грудь и живот, крупными брызгами покрывая обнаженные тела Артабаза и Гефестиона. Филипп, Клит и Парменион подскочили к ним, но все было уже кончено. Лев захрипел и обмяк.
Александр лишь сидел, молча, сгорбившись, над тушей убитого льва, измазанный в крови, он никому никогда бы не сказал этого, но по щекам его текли слезы. Он не всхлипывал, челюсти свело от нервного напряжения. Филипп поднял его на ноги, отдирая от убитого гигантского зверя похлопал по плечу, сказал что-то ободряющее, но что могли значить в этот момент для Александра какие-нибудь слова? *****
Вскоре они вернулись во дворец. Послеполуденное солнце уже начало припекать, и все попрятались под навес. Клеопатра играла посреди залы в куклы, Александр присматривал за ней, изредка искоса поглядывая на занятую своей игрой младшую сестру. Он лежал на полу, разложив свиток с поэмой Гомера, и старался читать. Мысли его, однако, то и дело возвращались к сегодняшней охоте.
Девочка взяла деревянную куклу в руки и показала сидящему рядом псу. Перитас замотал хвостом и игриво зарычал. Клеопатра выронила игрушку и испуганно замахала маленькими пухлыми ручками. Здоровый пес клацнул страшной челюстью, Александр мгновенно подскочил с места, бросаясь к собаке, и оттаскивая ее назад.
- Эй, не сучи лапками у него перед мордой, как мелкий зверек, он же охотник, просто возьмет и откусит, - сказал он сестре, хмурясь.
Клеопатра, сама разодетая как кукла, с завитыми золотистыми локонами, сидевшая было с открытым ртом, внезапно громко и испуганно разрыдалась. Перитас недоуменно посмотрел на Александра и забил тяжелым хвостом об пол, на всякий случай демонстрируя всем своим видом полнейшую свою непричастность. Девочка зарыдала сильнее, пухлое личико ее раскраснелось.
Александр ногой отпихнул овчарку, и неуверенно погладил сестру по голове:
- Ты, это…перестань, Клеопатра, ну чего ты? Он же тебя не укусил. Сама виновата…
Клеопатра, обидевшись на полное отсутствие сочувствия в его голосе, в сердцах шлепнула его по руке.
- Вот глупая баба, а? – Александр одной рукой подхватил ее подмышку, и понес, сопротивляющуюся и кусающуюся, в погруженную в тишину женскую половину дома.
- Пусти… - недовольно проныла Клеопатра, - пусти-и-и-и дура-а-а-ак!
- МАМ! – не скрывая ненависти, закричал Александр, ногой толкая дверь в покой царицы Олимпиады, - Мам! Забери ее!
Няньки и рабыни выскочили ему навстречу, и вслед за ними появилась и сама царица. В домашнем, едва украшенном вышитыми ирисами по кайме хитоне, с убранными в высокую прическу волосами.
- Александр, - Олимпиада подошла к нему. Высокая статная женщина, со строгими и гордыми чертами, взяла лицо мальчика в руки и ласково поцеловала в обе щеки.
- Мам, - сказал Александр, вырываясь, - Пусти, я уже большой.
Присутствие в материнских покоях молодых рабынь, ненамного старше его по возрасту, помогавших царице с утренним туалетом, явно смущало Александра. По крайней мере, ему совсем не хотелось казаться в их глазах маменькиным сынком. Особенно в глазах той, финикийки, темнокожей, с высокой грудью, с острыми торчащими сквозь тонкую ткань химатиона сосками, и с длинными прямыми, черными как смоль волосами. Александр еще раз покосился на нее. Ему показалось, или она улыбнулась ему в ответ?
Впрочем, это позволило Олимпиаде приглядеться внимательнее к нему самому, и заметить перевязанную руку, расцарапанные бедра и разбитые колени.
- Вы свободны, - отпустила она девушек, - Что это, Александр?
Александр не сразу ответил ей, он проводил взглядом длинноволосую девушку, зачарованно наблюдая за медленными чувственными движениями уже округлившихся бедер.
- Александр? – терпеливо повторила Олимпия, проследив за траекторией его взгляда.
- А?
- Что с тобой случилось, сынок?
- Ничего, мам, упал неудачно, - сказал Александр, - С Перитасом играл.
За окном послышались радостные выкрики. Громкий медовый бас Филиппа, счастливые голоса Клита и Пармениона, заливистый смех Антипатра. Олимпиада подошла к окну.
- Он тебя укусил?
Александр схватил со стола горсть орехов, жареных в меду, перевязанной рукой и запихнул в рот.
- Нет, - чавкая, сказал он, - Я его.
Он подошел к окну и встал за спиной у матери, заглядывая во двор:
- Ух, ты, какой он оказывается здоровый, – удивился подросток, когда ступая вслед за мужчинами рабы внесли во внутренний дворик тушу убитого льва.
Олимпиада смерила его странным взглядом, цвета спелых маслин, от которого у него мурашки пробежали по коже.
- Эти игры, на которые тебя подбивает отец, не доведут тебя до добра, Александр, - сухо сказала она
- Но я не… - начал, было Александр.
- Ты слишком рискуешь. Ты не знаешь, что у него на уме, зато это знаю я. Я - женщина, я понимаю его лучше, чем ты. Он хитрая лиса, а ты, ты – единственное, что есть у меня в этой жизни. Я совсем не готова потерять еще и тебя, - Олимпиада положила руки ему на плечи, - …отдать власть его ублюдкам.
Александр нахмурился, слова матери неприятно поразили и озадачили его. Глаза его сузились и лицо приобрело такое же странно хищное выражение как и у его матери. Он отбросил ее руки, и повернулся, чтобы уйти.
- Постой, Александр,…
- Я учту твои замечания, мама, - он повернулся, склонив на секунду голову.
- Александр!
Он не обернулся.
Вышел во двор с тяжелым сердцем.
Во дворе на краешке бассейна в праздничной одежде сидел пленный персидский сатрап, с которым они ходили на охоту. Он смотрел на воду, понуро опустив голову. Уголки губ на его красивом с правильными породистыми четами лице были опущены вниз, а густые черные брови сошлись на переносице практически в сплошную линию. По всей видимости он не посчитал нужным присоединиться, к празднованию, утроенному Филиппом в честь сегодняшней удачной охоты.
- Артабаз! – Александр бросился навстречу пленному персу. Артабаз встал, приветствуя его, он обнял царевича за плечи:
- Мой спаситель… – сказал Александр.
Артабаз улыбнулся.
- Ты сам убил зверя, и легко справился бы с ним без нас с Гефестионом, - сказал перс, - я просто решил подстраховать свою собственную шкуру, подумав, не дай бог чего, и Филипп скормит нас льву по очереди, даже если лев этого не захочет. Но ты его убил, а значит – добыча твоя.
Александр обнял его в ответ.
- Ты грустный какой-то, - сказал он, - печенья хочешь? Олимпия дала.
- Твоя мать очень заботится о тебе, - сказал Артабаз, надкусывая печенье. Он опять опустился на бортик бассейна.
- Да, - Александр сел рядом с ним, - И отец тоже. По определению, я должен был бы быть самым счастливым человеком на Земле. Но сказать по правде, Артабаз, я чувствую себя словно бы между молотом и наковальней. Я люблю их обоих, и я не знаю, какого бога молить о том, чтобы разбить эту стену.
Глаза перса потеплели.
- Ты молодец, - он потрепал Александра по плечу, - ты знаешь, я получил письмо из дома. Моя дочь выходит замуж.
- Замуж? – заинтересовался Александр, - А сколько ей?
- Восемнадцать, - сказал Артабаз, она старше тебя на пять лет.
- А она красивая? Она похожа на тебя?
Артабаз рассмеялся, опуская глаза.
- Я помню ее еще маленькой девочкой, - сказал он, - круглое румяное личико, загорелое, румяное, словно спелый персик, глаза как маслины, черные волосы, ниже пояса.
- Красивая, - утвердительно повторил царевич, шлепая ладонью по воде, - Мне нравятся такие. Я бы на ней женился.
Артабаз рассмеялся, его алый халат, затрепетал в такт движениям его тела.
- Ты не мог бы, ты же царского рода – а она нет. Тебе надо жениться на
царевне, Александр.
Александр фыркнул:
- Я женюсь на том, на ком захочу!
Артабаз покачал головой и промолчал.
- А я думал ты что-то вроде персидский царь, - продолжил светловолосый подросток, - а если так, то значит она тоже царского рода.
- Нет, Александр, персидский повелитель, Владыка Всех Земель, Царь Царей Артраксеркс, а я просто был повелителем одной из сатрапий, до того, как попал сюда.
- Что такое Сатрапия?
- Это вроде как княжество в Македонии, когда твой отец объединил их воедино. Только размером побольше, вроде всей Македонии.
- Персия такая огромная? – удивленно спросил Александр, вскакивая и вставая перед Артабазом. Его губы приоткрылись, придавая по-девчоночьи симпатичному лицу донельзя удивленное выражение, -Больше чем Македония?
- О, да, Александр. Степи ее, поля, пустыни и сады, горы и долины простираются на долгие и долгие стадии, можно много лет идти от Бактрийских садов до хлебов Египта, самой южной сатрапии Империи Ахеменидов.
- В Египте растет хлеб?
- Конечно, там растет пшеница, и откуда его возят и к нам, в Македонию, и в Грецию... Да что там, хлеб, ведь за то чтобы хотя бы раз увидеть Висячие Сады Семирамиды Вавилона можно и жизнь отдать. Сады, которые, тая в дымке летнего зноя, словно бы парят над землей. Богатейший и сумасшедший город, центр всех цивилизаций, кого там только не встретишь, индийцев, скифов, греков, египтян, арабов, туда свозят даже китайский шелк. Представляешь, все это Вавилон!
- Вавилон - столица Персии?
- Нет, столица Персии в городе Суза, она ближе к побережью, как и Персеполь, город-дворец. Резиденция Великого Царя. Весь дворец будто бы выложен из золота и драгоценных камней, драпировки там в одной комнате, дороже тысячи рабов! Вавилон же стоит в самом сердце Персии, да что Персии, Вавилон – это сердце всего мира.
- Александр, где ты пропадаешь? – послышался громкий голос Филиппа, вышедшего во двор в обнимку с нарумяненной пухлой гетерой, - Игнорируешь своего собственного отца?
 
 
***
 
 
Очень хороший вид был с этого берега Струмы. С высокого, поросшего густыми зарослями кизила. Александр и Протей залегли в кустах между деревьями. Их наблюдательный пункт был здесь уже несколько последних недель. Все началось с того, что они однажды обнаружили, что сюда регулярно приходят молодые девушки из Пеллы, чтобы искупаться. По легенде, именно в этом месте, где река совершает свой поворот, чтобы впасть широким потоком в море, купались нимфы, совершая свои ритуалы, посвященные богу Дионису, и таким образом оставались всегда молодыми и красивыми.
Девушки купались, пели песни, водили хороводы, распустив влажные волосы по плечам, их обнаженные тела золотились закатным светом. Мужчины сюда не допускались. Одним словом, из кустов мальчишек было уже не выманить ничем.
Александр вздохнул и закусил губу, увидев среди них свою финикийку. Высокую и темнокожую с налитыми грудями и стройными бедрами, гладкую и сверкающую словно статуя из оникса. У него даже зашумело в ушах, от невероятно усилившегося тока крови по его полуобнаженному телу, при виде нее.
Он заерзал на месте, устраиваясь на месте поудобнее, и подбираясь к просвету между цветущими кустами поближе, как вдруг чья-то рука опустилась ему на плечо.
- Гефестион! – воскликнул он, вздохнув с облегчением, - черт…ты меня напугал…
Гефестион хохотнул и влажно чмокнул его в щеку, приветствуя.
- Привет Протей! – быстро проговорил он. Но темноволосый мальчик лишь махнул рукой, увлеченный зрелищем на противоположном, пологом берегу Струмы. Надо ли говорить, что от ласкового прикосновения губ Гефестиона Александру легче не стало.
- Пойдем, - сказал ему Гефестион. Македонец развалился поперек его спины, опершись на локоть, как бы случайно. Походя в шутку кидая маленьким камушком в Протея, - посмотришь на шкуру льва, которого ты убил! Ее только сегодня принесли из дубильной мастерской. А?
Гефестион ласково пощекотал пальцем золотистый пушок на загривке Александра.
- А тут финикийка, - грустно ответил Александр, - голая.
- А там шкура твоего охотничьего трофея! Ты что, не хочешь посмотреть на него? Ты променяешь его на чернокожую бабу? Ты ее хочешь больше?
Александр тряхнул плечами, скидывая Гефестиона с себя.
- Я все хочу, - сказал он.
- В жизни так не бывает, - Гефестион сел, упершись руками в землю, - Приходится выбирать. Нельзя иметь все!
Александр перевернулся, и странно посмотрел на друга:
- Можно! - улыбнувшись, сказал он, потом повернулся к брату - Протей, ты с нами?
- Нет, идите, - махнул рукой мальчик.
Гефестион открыл, было рот, чтобы ответить но передумал, и вскочил на ноги. Они быстро добежали отсюда до дворца, через оливковую рощу, огородами на запад.
Они ворвались в ярко освещенную масляными лампами залу дворца, в ту самую с мозаиками на стенах и невероятно высоким потолком. Гефестион приложил палец к губам.
- Тсс, смотри, - он показал на пол.
На плитах пола, лежала золотистая шкура хищника, увенчанная огромной головой с рыжей пушистой гривой. Александр опустился на колени, на мягкий мех, он взял огромную голову зверя в руки, вместо глаз в глазницах хищника сверкали два отшлифованных янтаря. Гефестион опустился на шкуру рядом с Александром и вздрогнул.
- Запоздалый ужас перед диким зверем? – усмехнулся одним краешком губ Александр.
Гефестион помотал головой. Он обхватил плечи Александра, склоняясь к нему ближе:
- Я просто боюсь потерять тебя, - тихо прошептал он, - я раньше не думал об этом. А сейчас понял, что это единственное, чего я боюсь.
Александр не ответил, он опустил глаза. Губы его были теперь близко- близко, однако как можно было бы что-то понять? Он не двинулся ни навстречу, ни от Гефестиона, не шелохнулся. Просто стоял на коленях рядом с ним. Темноволосый пацан, будучи старше на целый год, рассудил, что что-то делать надо и если не сейчас- то никогда, и, зажмурив глаза, отчаянно задержав дыхание, осторожно коснулся губ своего друга.
Коснулся его рта, обжегся пламенем, разлившимся по его телу сразу же в ответ, задохнулся и впился через секунду уже крепче. В губы. В сладкие полные губы, напомнившие ему спелую черешню. Такую же крепкую и округлую, прохладную снаружи, истекающую соком от голодного прикосновения его губ. Александр ответил на его поцелуй, и Гефестион принялся целовать его еще более жадно, прикусывая нижнюю губу Александра, чуть-чуть, слегка, тут же сменяя укус на влажные прикосновения языка и губ, уже только ударившись локтем о каменные плиты пола, понял, что он повалил друга на пол, и сам оказался сверху.
Гефестион оторвался от него, тяжело дыша. Сердце буквально выпрыгивало у него из груди.
- А, - начал он, - ты …это, я забыл спросить, ...в морду-то не дашь?
Александр посмотрел на него внимательно, глаза, его сузились довольно.
- Не знаю, Гефестион, - тихо проговорил он, - ты бы уже бы определился бы… дать тебе или не дать.
Гефестион возмутился такой неуместной на его взгляд шуткой, и со злостью впился в рот друга, путаясь руками в золотистых кудрях, намереваясь не отпускать более из своих объятий Александра, но Зевс распорядился иначе, и вскоре их сладостное уединение было нарушено хромоногим громогласным и крупным Леонидом, призывавшим царского сына к немедленному сну.
Можно подумать, что тот бы смог сейчас уснуть.
Леонид оставил смуглого потомка македонских князей проклинать педагогику на все известные ему лады, и увел удивительно молчаливого и задумчивого Александра за собой. Воспитанник не сказал ему ни слова.
Он вообще за этот вечер никому ничего не сказал. Только странно посматривал порой на юных рабов, помогавших ему мыться.
- Опять весь день пялился на девичьи сиськи на реке? – спросил Леонид у развалившегося на ложе Александра.
- Не могу же я всю жизнь любоваться только на твои сиськи, Леонид, - мрачно сказал Александр и резко перевернулся на живот, вцепившись зубами в подушку, и потом долго отплевываясь от гусиных перьев.
Леонид набросил легкое одеяло на воспитанника, и подоткнул его по сторонам.
- Я после тебя дрессировщиком пойду, - сказал он, - тигров.
- Нельзя….с животными так нельзя, с ними надо понежнее…
Леонид не смог сдержать искушения и не опустить тяжелую ладонь на особо выдающуюся заднюю часть его тела под одеялом.
- Сладких снов, Александр, - сказал он.

Глава 2



- Проклятие!!! Ты! Проклятие, ниспосланное на Македонию, и на все ее знатные роды, за кровные грехи, которых они никогда не совершали – проревел Леонид, - Царская кровь! Наследник престола!!! Я не спрашиваю тебя, как ты это сделал…. Мне интересно, как тебе вообще в голову это взбрело?!
Александр мрачно ковырял ногтем деревянную стену их временного жилища. Яркое солнце пробивалось сквозь потемневшие доски. Они стояли друг напротив друга, воспитатель и его воспитанник, у самой двери маленького домика, в уютном и покрытом зеленью местечке в нескольких стадиях от Пеллы. Сюда Филипп и направил своего сына учиться, пригласив в качестве наставника самого Аристотеля, мятежного философа, родом из города Стагиры, ученика Платона. Царевич искоса посмотрел на разозленного донельзя Леонида, и, на всякий случай, изобразил виноватое выражение на своем лице. Вообще-то, виноватым он себя не чувствовал. Он себя вообще никак не чувствовал. Он страдал от жесточайшего похмелья.
- Шляться со своей больной на голову кодлой по шлюхам, а? Ты как думаешь, это и есть занятие достойное будущего царя?!
Александр посмотрел на старого наставника с острейшей болью во вдруг ставших небесно-синими глазах. Все, о чем он мог думать на данный исторический момент, это только лишь о том, как эта лысоватая круглая красномордая падла заткнется и перестанет издавать эти ужасающие звуки, тупой сариссой пронзающие его мозг.
- Филипп и Олимпиада должны умереть со стыда за такое! За что Великий Зевс наказал их так жестоко?! Их сын стал посмешищем для проституток…КАКОГО ЧЕРТА ТЫ НА СПОР БЕГАЛ С ГОЛОЙ ЖОПОЙ ВОКРУГ БОРДЕЛЯ?
- Выпимши была… - проговорил Александр, манерно растягивая слова, подражая манере пьяных гетер, и ухмыльнулся.
Вот это вот оказалось уже более чем слишком. Леонид взревел, хватая ремень, и недвусмысленно демонстрируя свои намерения. Доли секунды Александру хватило, чтобы сообразить, что дело плохо. И он, не медля ни секунды, позабыв про похмелье, одним прыжком выскочил в окно. Леонид бросился на улицу, через дверь, скача через ступеньку по лестнице вниз, вдогонку за учеником, бодро приближающимся уже к поросшему алыми мелкими цветами холму.
Гефестион сидел на земле, прислонившись к каменному забору спиной, уткнувшись подбородком в колени, и нюхая цветок акации. Лицо его было зеленоватого оттенка, после того, как он всю ночь посещал ближайшие кусты на предмет попугать Диониса. Он с удивлением увидел, как с той стороны забора что-то перелетело, и шлепнулось по-кошачьи на все четыре лапы прямо перед ним.
- Привет, - махнул ему рукой Александр, и, не останавливаясь, промчался дальше.
Пока Гефестион соображал что сказать, случилась еще более странная вещь. Рядом с ним, матерясь и сверкая круглыми очами, с грохотом приземлился воспитатель Александра, строго оглядел Гефестиона, и, хромая поскакал за Александром.
- СТОЙ!!! Я сказал, вернись сейчас же!!!
Однако, Александр всем своим видом, гордым разворотом плеч, и сверканием пяток демонстрировал полное несовпадение своих планов с пожеланиями своего эпирского родственника по материнской линии. Он взлетел на холм в одну секунду.
Однако, спускаясь с него, Александр не рассчитал, и, неудачно повернув ногу на попавшемся камне, растянулся на земле, давая противнику лишний шанс. Тем не менее, он встал на ноги, и побежал опять. Он бросился вверх опять, превозмогая боль, к серебрящейся в свете утреннего солнца оливковой роще. Что, по ближайшему рассмотрению, оказалось вполне себе культурным садом, с песчаными дорожками, мраморными скамейками и статуями панов, нимф, и прочей дионисийской братии. Как видно здесь, в Миезе Дионис был в особом почете. По дорожке прямо навстречу ему шел какой-то грек, в длинном, щегольски разукрашенном хитоне, по-видимому, прогуливался после завтрака. Александр бросился к нему, как к своему последнему спасению.
- Пожалуйста, помогите, - шепнул он ему, схватив высокого широкоплечего грека за плечи, и прячась за его спиной. Грек удивленно посмотрел на него, умное и жесткое лицо его осветила улыбка.
Леонид появился через несколько секунд, ответом на его невысказанный вопрос, с красным лицом, полыхающий пламенем праведного гнева, словно Гефест, узнавший, что его божественная супруга Афродита изменяет ему с Аресом.
- Постой, добрый человек, - выставил руку вперед грек, едва не уперевшись раскрытой ладонью в мощную грудь Леонида. Ухоженная коротко стриженая борода его, и золотисто-каштановые завитые в локоны волосы, а так же перстни на ухоженных руках выдавали в нем знатного гражданина, - что ты хочешь от этого невинного дитя?
Александр ухмыльнулся у него за спиной.
- Я Леонид из Эпира, - пыхтя, проговорил воспитатель, - Волей царицы Олимпиады воспитанник ее сына. Будьте так любезны, уважаемый, позвольте мне закончить наш с ним разговор.
Александр сжал плечи мужчины своими руками сильнее.
- Меня зовут Аристотель Стагирит, я друг Филиппа Македонского, и теперь, по его просьбе – учитель и наставник его сына Александра, - учтиво проговорил грек. Он был удивлен и немного раздражен столь смелым, если не сказать двусмысленным поведением юного царевича, но в данный момент ничем не показывал этого – Александра, который, если я правильно понял, в данный момент сопит мне в ухо, – наглый подросток хмыкнул насмешливо, а Аристотель тем временем продолжал. - Наверное, сам Зевс столкнул нас сегодня на этой дороге, уважаемый коллега, я как раз шел к вам. Вы позволите мне высказать вам свое почтение, и обнять?
Лицо Леонида хоть и нехотя, но расплылось в довольной улыбке за то почтение, которое выказал к нему известный философ, назвав его к тому же коллегой. Гнев его поостыл. Они сердечно обнялись.
- Вы позволите мне украсть у вас нашего ученика до вечера?
Леонид посмотрел внимательно на потупившего очи воспитанника, и вздохнул. Он развел руками, с неохотой признавая свое поражение, и отошел в сторону. Мальчик и мужчина в молчании подождали, пока хромоногий Леонид скроется за оливами. Александр продолжал стоять у него за спиной, так что взрослый мужчина мог поклясться, что чувствовал кожей его дыхание. Все это делало ситуацию еще более нелепой и двусмысленной. Глаза Аристотеля странно сверкнули, он повернулся, глянув на Александра в упор без улыбки. Мальчик не отступил назад, философ подхватил его лицо под подбородок и сделал движение, будто бы желая приподнять его на себя. Произошло и вовсе неслыханное, подросток ударил его, яростно отбрасывая его руку, отпрыгнув назад и пружиня мышцами.
Однако еще до того, как Аристотель смог ответить на его удар, лицо его внезапно переменилось. Глаза, за секунду до того бывшие пустыми и жестокими, словно у пантеры перед прыжком и внезапно обрели разум где-то в самой глубине, и он выдохнул, быстро, опустив глаза:
- Прости, - ноздри хищно раздувались в такт участившемуся дыханию, - Прости. Я ненавижу, когда меня хватают за подбородок.
Философ задумчиво вскинул одну бровь, и потер кулак ладонью. Затем подумал и сложил руки на груди.
- Спасибо, - мрачно глядя исподлобья на него, сказал Александр, он тяжело сглотнул слюну, – Так ты значит Аристотель?
- А ты, стало быть, Александр? – в той же манере ответил ему философ.
Александр выпрямился, ему наконец-то удалось овладеть собой, и лицо его стало вежливо-непроницаемым, и отображало лишь положенное уважение и восхищение старшим,
- Я никогда не думал, что смогу вот так просто стоять рядом с Аристотелем.
Аристотель склонил голову.
- Для меня, стоять рядом с будущим царем Македонии, гораздо большая честь, - все с тем же непонятным выражением на лице проговорил он.
- Это пустое, - тихо проговорил Александр, - Я ничего такого не сделал…. Но я понимаю, почему ты так сказал. С царями надо поосторожнее, никогда не знаешь…
Аристотель удивленно рассмеялся, Александр улыбнулся ему в ответ одними уголками губ, и протянул ему руку, ладонью вверх.
-Мне сложно будет удержаться от лекции о том, как достойно себя вести воспитанному молодому человеку. Сложно, - Аристотель протянул руку ему в ответ и усмехнулся, - но я удержусь.
- Спасибо, - еще раз повторил Александр, на этот раз его благодарность звучала более искренне.
- Чему ты будешь меня учить? – спросил Александр.
- Зависит от того, что ты хочешь узнать, Александр, - греческий философ задумчиво зашагал по дорожке, приглашая своего нового ученика следовать рядом.
- Я хочу знать все.
- Все знать невозможно, - насмешливо покачал головой Аристотель.
Александр нахмурился:
- Такой ответ я уже слышал. И он мне не понравился.
- Почему?
- Потому что даже если знать всего невозможно, нужно этого хотя бы хотеть, - Александр помолчал пару минут, - мне так кажется – добавил после паузы он. Если ты хочешь что-то узнать еще, значит ты двигаешься, делаешь что-то для этого, как только ты сам для себя достигаешь потолка, и начинаешь полагать, что ты знаешь все – это остановка, а остановка - это смерть для твоего духа и ума.
Аристотель остановился и внимательно смерил взглядом своего ученика с головы до ног.
- Верно, - с удивлением проговорил он, - Я мог бы сказать, что думаю так же…. Да и еще.
Александр остановился, глядя на него:
- У тебя на редкость тяжелая рука, - помолчав мгновение, добавил Аристотель, - впредь тебе надо быть осторожнее.
 
 
***
 
- Какой страшный пес, - поежился маленький, белобрысый пацан с огромными, как блюдца, почти фиолетовыми глазами:
- Не бойся, Филота, - проговорил Александр, - Иди сюда!
Филота боязливо прошел по стенке, вытянувшись в струну, у самой морды Перитаса. Перитас и ухом не повел. Мальчик сел на каменную скамью за розовым пышным кустом рядом с Александром.
- Как добрались? – спросил Александр, задумчиво строгая палку ножом.
- Хорошо, спасибо, Александр, - вежливо сказал Филота, - Мой отец так много о тебе говорил, - начал он.
- Представляю себе, что обо мне мог рассказать Парменион, - хмыкнул Александр.
- Нет-нет, что ты! – испуганно замахал руками Филота, - он так восхищается твоими способностями, твоими талантами, твоим умом…
- Да брось, - махнул рукой Александр, старательно скрывая тот факт, что до крайности польщен.
- Да нет, правда, - сказал Филота, - он рассказал мне, что ты дрался на мечах с одним из лучших офицеров македонской армии,…
- С Клитом? – Александр вытер лицо.
- С Клитом, - кивнул мальчишка восхищенно, - и ты не испугался…
- А чего мне его боятся? – спросил Александр, - Он брат моей кормилицы, я его с детства знаю. Не дай бог, у нее бы пропало молоко, он сам бы меня кормил, - рассмеялся он, - Я тебе клянусь, Филота, он просто мне поддался.
Филота рассмеялся вместе с ним.
- Нет, все равно, я знаю, ты хорошо владеешь мечом, а ты…ты меня сможешь научить?
- Не знаю, - пожал плечами Александр, вставая и потягиваясь с удовольствием, - можно попробовать. А ну-ка, вставай, бери вон ту палку.
Филота обошел пса подальше и поднял какую-то корягу. Старательно уперевши ее в живот он обхватил ее обеими руками.
- Я готов! – гордо сказал он.
Тем временем к ним подошли еще двое мальчишек.
- Александр!
- Привет Гефестион, привет, Птолемей, - Александр радостно расцеловался с обоими, - Это Филота, - указал он на все так и стоящего, уперевши палку в пузо малыша, - сын Пармениона. А это мои друзья Гефестион и Птолемей.
Филота улыбнулся и пробормотал, что очень рад с ними познакомиться, Птолемей уверил его в том же, а Гефестион лишь мрачно шевельнул рукой, изображая приветственный жест.
- Александр, пойдем купаться? – спросил он.
- Я сейчас не могу, Гефестион, - ответил Александр, - я обещал Филоте научить его драться на мечах, ну, точнее, на палках… - добавил он, посмотрев на корягу в руках потомка Пармениона.
- Да брось, - миролюбиво сказал Птолемей, - жара-то какая, а он едва стоит с этой дубиной, лучше пойдемте все вместе на реку?
Александр вопросительно посмотрел на по неизвестной причине набычившегося Гефестиона.
- Ну, раз так, то пошли, - наконец сказал Гефестион.
Птолемей хлопнул резво подбежавшего к ним Филоту по плечу, и они двинулись из сада наверх, по пыльной дороге уходящей за селение, к реке.
- А это ничего, что я с вами пойду? – устремил свои фиолетовые глаза на Птолемея Филота.
- Мы будем только рады, сын героя - сказал Птолемей, посмеиваясь, - Не обращай внимания на Гефестиона, он вообще людей ненавидит в принципе.
Все кроме Гефестиона весело рассмеялись. Александр положил руку ему на плечо:
- Гефестион любит Александра, - все еще смеясь, сказал он.
- Только за это мы его и терпим, - в тон ему ответил Птолемей, уворачиваясь от тумака, заготовленного не склонного сегодня понимать юмор Гефестионом.
 
 
***
 
Аристотель не любил душных каменных стен, и вел свой урок, как обычно, прогуливаясь по аллеям старого парка с мраморными скамьями. Он остановился у серебристой оливы. Философ слегка улыбнулся, оглядывая учеников:
- Знания? – сказал он, - могу ли я дать вам знания? Возможно. Но это будет лишь мое видение вопроса, в той временной, исторической и человеческой плоскости, в которой я нахожусь. Так что будет ли это истинным знанием, поручиться я вам не смогу. Нет. Здесь я вряд ли смогу быть вам полезен. Любой из учителей, который был у вас до меня, наверняка владел своими вопросами гораздо лучше, чем я, - Аристотель улыбнулся насмешливо, опуская глаза, - Скорее, я хотел бы научить вас мыслить.
На залитом солнце белом плоском камне у дороги грелась на солнце ящерица. Пердикка задумчиво жевал травинку, с уважением глядя на Аристотеля. Птолемей был серьезен как никогда. Он был старше всех на несколько лет, и с тех пор как он стал бриться почти через день, и ему удалось обрюхатить иллирийскую рабыню, он стал поглядывать на друзей сверху вниз, чувствуя себя настоящим мужчиной. Александр стоял чуть в стороне, и заворожено таращился на ящерицу.
- Вы спросите меня, должен ли человек мыслить? – продолжал тем временем философ, в карих глазах его затеплилась улыбка, - Человек либо должен мыслить, либо не должен. Если человек должен мыслить, то вопрос исчерпан. Если человек не должен мыслить, то он должен хотя бы, для основания этого положения…все же…немного подумать.
Мальчишки рассмеялись.
- Я расскажу вам об Этике, Поэтике, Политике, о Государственном Устройстве, Медицине и Природе. О Физике и о том, что стоит над ней, Метафизике. Постороннему наука может показаться сухим и тяжким трудом, но для того, кто хотя бы раз углубился в нее, она становится неисчерпаемым наслаждением.>Однако, как я уже сказал, я не вправе лишь передать вам свои предубеждения. Я должен научить ваши пытливые умы, - Аристотель положил руку на плечо Александра, который не выдержал искушения и наступил ящерице на хвост, и смотрел на то, как он дергается у него под сандалией, тогда как сама ящерица, отбросившая его, стремительно скрылась под камнем, - мыслить, - заключил философ, и подмигнул Александру:

>- Это единственный род человеческой деятельности, который не связан ни со временем, ни с местом, ни с условиями, ни с орудиями труда, ни с практической выгодой. Познание прекрасно само по себе. Познание доступно, на какие бы преграды не жаловался бы ленивый.

> - Но Учитель, если знания так доступны, почему так мало умных людей? - спросил Протей, подходя к Александру и вставая у него за плечом.
Аристотель рассмеялся.
- Видишь ли, юноша, основная идея равенства между людьми, которые, вроде бы все по природе одинаковые…голова, нос, рот, уши, руки-ноги, основная идея заключается в том, что люди не равны.
- Не равны? – переспросил Селевк.
- Не равны, - кивнул Аристотель, - и неравными их делают ни что иное, как их собственные потребности. Если у человека ничего нет, он не знает, что такое созидательный труд во имя чего-либо, у него нет собственности, нет ничего, за что он мог бы отвечать, он по определению и по своей сути раб. Ему и не нужна свобода, все, что он может это работать по принуждению, получая за это еду, одежду и кров, а так же периодические наказания и похвалу от своих хозяев. Все его потребности находятся на животном уровне, и ничуть не выше того. Дадим рабу сотни книг и всю мудрость мира? Но зачем ему она?
Ученики промолчали.
- Ремесленник, нужно ли знание ему? – спросил Аристотель и сам же ответил на свой вопрос, - да, это человек, находящийся на высшем уровне развития, нежели чем раб, поскольку, прежде всего, занимается созиданием. Он создает что-то, производит. Но с какими мыслями происходит это создание? С мыслями улучшить мир? Или с мыслями оставить что-то человечеству. Нет. Он так же обеспечивает свои потребности, но более достойным человека способом, горшечник не сделает ничего кроме горшка – и не потому, что кто-то его ограничивает в этом, эта мысль просто не придет ему в голову. Он итак уже уважаемый человек, который заставляет сам себя трудиться, чтобы обеспечивать себя и свою семью. Нужно ли знание ему? Скорее он скажет, что это не его забота, и вообще, у него нет времени на такую ерунду.
- А те, кто владеет этими рабами? – на секунду вышел из задумчивости опустившийся на землю Птолемей, - что с ними?
- У них есть имущество, им есть, за что отвечать и чего терять. Они не должны работать до изнеможения, чтобы обеспечить себя, в отличие от первых двух категорий, – сказал Аристотель, Ремесленник, или раб…. Должно ли ему самому решать судьбу кого-либо другого, если в его мире и понятия-то такого вовсе нет, как и понятия самого мира и потребности его понять?
- По-моему это не очень вписывается в понятие Эллинской Демократии, - сказал Александр куда-то в сторону, - по-твоему выходит, Учитель, что большая часть народа в принципе не способна что-либо познать сама, и является разной степени сознательности стадом, а решать что-то, будет, строго говоря, кучка бездельников?
- Демократия не может существовать в чистом ее виде, - Аристотель повысил голос, слова Александра заметно задели его.
- А что тогда может? – спросил Александр, тоже немного повышая голос - Тирания?
- Тирания тоже не может быть идеальной системой управления государством. То государство, что замкнуто на одном человеке, не может быть устойчивым. Оно обречено! – лицо Аристотеля раскраснелось.
Александр пожал плечами.
- Ты считаешь наиболее перспективным способом управления страной олигархию – спросил он, поворачиваясь лицом к бородатому мужчине, - Греки называют Филиппа тираном, однако эта тирания сделала Македонию сильной страной, которую уже боятся и сами греки, хотя в то время, когда власть реально принадлежала лишь разобщенным знатным родам и олигархам, они презирали ее и смеялись над ней.
- Филипп гениальный правитель, - Аристотель немного смягчил свой тон, он взял себя в руки, странным образом, спор с Александром разозлил его - и гениальность его именно в умении найти золотую середину, сочетать несочетаемое в одном. Смотри, Александр, есть и знатнейшие роды Македонии, и их истинный лидер, Филипп, и власть армии и крестьянского ополчения, то есть народа, которое решает судьбу каждого гражданина Македонии, и даже самого царя. Итак, мы получаем основную идею Умеренность. Или Золотую середину. Истина она находится прямо в самой середине. Устойчивая система управления государством должна сочетать в себе и тиранию и демократию, с элементами олигархии, и опираться любое государство должно на средний класс, то есть на людей которые что-то понемногу умеют и понимают, которые понимают, что такое владеть каким-либо имуществом, и у которых есть время и мотивация на самообучение. *
- Верно, да…наверное….это верно - Александр задумчиво опустил голову, как будто ничего не произошло - я об этом не подумал. А персы?
- Варвары? – глаза Аристотеля насмешливо сузились.
Александр закусил губу, его не сильно смутила ирония Учителя.
- Кир. Персидский Царь Кир, я читал про него. Он был великим завоевателем, гениальным полководцем, он был талантливым правителем, он сделал огромную богатую и сильную державу. Он создал государство Персию. Однако он был тираном. Он создал династию тиранов, которые управляли этой страной сотни лет, и достаточно эффективно и успешно. Они сожгли Афины, они разрушили греческие полисы с их умеренностью.
- Это варвары, Александр, - покачал головой Аристотель, - они мыслят по-другому. Возможно, ими можно управлять только так, но достойно ли это того, чтобы так обходиться с цивилизованными людьми? Ты знаешь их религию?
- Нет, учитель - сказал Александр, - расскажи?
День пролетел незаметно. Вечерело, друзья царевича разбежались кто куда, лишь только Александр остался с Аристотелем, не в силах оторваться от того, что говорил ему великий философ.
Они спустились по пригорку вниз, Учитель и Ученик.
- Абсолютное добро и Абсолютное зло. В двух лицах, Повелитель всего живого и светлого, доброго, чистого, Ахурамазда, само созидание, свет, любовь, Земля, и огонь, негаснущий огонь, который его олицетворяет и антитеза ему, Ангра-Манью. Греки зовут его Ахриманом, ему принадлежит тьма, царство мертвых, ложь, ненависть, боль и месть.
- Почему они не хоронят мертвых? – спросил Александр на лбу его залегла глубокая складка, - Зачем оставляют на растерзание стервятников? Это угодно их богу? Почему?
- Мертвые принадлежат царству повелителя Тьмы, Ахримана, а Земля принадлежит царству света Ахурамазде, и они не могут соприкасаться, мертвое тело и земля таковы устои их мира. Они строят башни смерти, куда и кладут своих мертвецов и оставляют их открытыми беспощадному свету солнца и стаям стервятников, так он сможет очиститься и присоединиться к Ахурамазде.
- Чудовищно, - сказал Александр вздрогнув то ли от прохладного ветерка с гор, то ли от ужасающей картины раздираемой хищниками тронутой тленом человеческой плоти, вставшей перед глазами, тем временем Аристотель продолжал.
- Ахриман борется за власть с Ахурамаздой, но великий бог не может не победить тьму. И каждый зороастриец, в своей жизни обязан укреплять власть владыки Ахурамазды, соблюдая целый свод правил для ведения праведной жизни.
- А разве абсолютное добро или абсолютное зло существует? – спустя несколько минут спросил Александр, - Боги слабы, они совершают ошибки, они и сами боятся, например, титанов? Кого боится Ахурамазда?
- Ты прав, - кивнул Аристотель, - наше мышление основано именно на этих составляющих, но мир может быть разным. Мир настолько велик и многообразен, что может не вписываться в нашу систему ценностей. Пожалуй, для зороастрийца, да. Есть абсолют. Есть тот недостижимый идеал, который никому не дано превзойти, и потому он не боится никого. **
- Выходит, Ахурамазда круче Зевса? – к ним подошел Гефестион.
Аристотель покачал головой усмехаясь.
- Да. Абсолютная власть, - сказал Александр разом им обоим, но на самом деле ни к кому не обращаясь, словно пробуя словами мысли на вкус, взвешивая их и проверяя на прочность - абсолютный авторитет и абсолютная власть над умами и ценностями. Абсолютная власть над миром? Единственный противник Ахриман, который на самом деле лишь укрепляет власть Верховного Божества. Страхом. Люди боятся всего, что связано с тьмой, смерти, болезней, несчастий и они ищут укрытия от собственных страхов у Ахурамазды. Они подчиняются ему и верят в него, потому что…боятся? Как…рабы?
Аристотель замолчал на некоторое время, потом искоса глянул на Гефестиона.
- В амфитеатре сейчас идет репетиция постановки по басням Эзопа, отчего ты не там, вместе с другими ребятами, Гефестион? Ты не любишь Эзопа?
- Люблю, - сказал Гефестион, согласно кивая, - Но Александра я люблю больше.
Аристотель усмехнулся, и вновь посмотрел на Александра, щеки которого слегка порозовели.
- Да, так. Это та плата, которую требует любой абсолют. За то, что развеивает страхи смертных существ, за то, что делает их бессмертными. Хотя бы в их самых мыслях. За отсутствие страха и ответственности приходится платить свободой. Они отвечают перед Ахурамаздой только за то, что следуют его заветам, изложенным в Авесте, то есть в сборнике предписаний для праведников. Но это судьба варвара. И варвары с радостью отдают свою свободу за эту цену, считая, что совершили на редкость выгодную сделку. Мысль как проста так и не нова. Тот, кто побеждает страх смерти, получает души.
- Так было всегда? – хрипло спросил Александр. Грудь его тяжело вздымалась, рассказ Учителя невероятно взволновал его. От упорного, но бесполезного усилия не показать своих эмоций у него заходили желваки.
- У персов? - переспросил Аристотель, Александр кивнул, - Нет. Это Заратустра.
- Заратустра?
- Да, Заратустра. По-персидски, Зороастр. Пророк. Тот, кто принес это людям. Он не был царского рода, не был даже, кажется, знатен. Однако он в некотором смысле он получил такую власть над умами, которой по масштабам еще не было равных. И кстати, относительно глубоко уважаемого тобою и мной Гомера, было это не так уж давно, около двухсот лет назад всего, но сложно себе представить, что их мир был другим. Удивительно, что один человек, простой человек, при желании может изменить всю историю человеческой нации.
Они опустились на каменную скамью в молчании, Гефестион у ног Александра, опершись локтем о его бедро. Однако тот был настолько погружен в собственные мысли, что вряд ли это вообще заметил. Лицо его окаменело, он смотрел куда-то вдаль и в никуда, светлые глаза его словно заволокло дымкой.
Солнце уже практически село за горами. Над ними с темно-фиолетового неба хищно нависло огромное красно-желтое облако. Птицы перестали петь, ветер стих, сама природа будто бы замерла в этот момент в тайном и непонятном предчувствии.
 
***
 
В то же самое время, в богатом доме в Пелле Филократ и Эсхин возлежали в хитонах около фонтана в атриуме. Они уже поужинали после длинной дороги, приняли ванну, рабы растерли их тела благоухающими маслами. Солнце едва виднелось из-за поросших лесом гор. Они вместе с другими эллинскими послами ожидали завтра аудиенции у царя Филиппа Македонского, после обещанного состязания ораторов, которого они ждали с ничуть не меньшим нетерпением. Филократ поднес к губам чашу с разбавленным вином.
- Феопомп, памфлетист, говорил, что македонцы настоящие варвары, все, что приличествует цивилизованному человеку – все у них сверх меры. Пьют как кони, дебоширят как разбойники, развратничают без всякого стыда и меры…впрочем, вино у них и вправду неплохое, недаром утверждают, что Дионис отсюда родом.
- Говорят, они наследуют традиции и обычаи Дорийцев… - кивнул Эсхин.
- Вы спрашиваете меня варвары ли македонцы? – насмешливо отозвался откуда-то из темного угла Демосфен, вытягивая тонкие белоснежные ноги, и задумчиво шевеля пальцами, - еще бы спросили, варвары ли варвары?
- Дорийцев? – отсмеявшись над шуткой Демосфена, переспросил афинский посол с рыжей бородой, - это не тех ли самых, которые утверждали любовь между мужчинами превыше всех святынь?
- Они самые, - кивнул Демосфен, - они еще много чего утверждали, но только кроме этого ничем, как видно не прославились.
- Однако македонцы и тут превзошли всех на свете, - хмыкнул Дионисий, - Если дорийцы призывали к тому, что один мужчина может любить другого мужчину, то эти животные превратили это в сущий разврат, совокупляясь направо и налево со всеми подряд. Более того, у них к каждому знатному вельможе в обязательном порядке приставлен мальчик специально для удовлетворения этих самых нужд.
- Говорят, памфлетист Феопомп даже нарочно будто бы ошибся буквой, называя гетайров Филиппа Македонского гетерами - сказал Филократ. ***
Мужчины рассмеялись.
- Гетеры они и есть, - хмыкнул Демосфен, - какая главная задача гетеры? Правильно, возрадовать дух и тело мужчины, сказать ему, что он один такой, невероятный, равный богу. Всячески, стало быть, его ублажить. Умным разговором, песней и танцем, однако за одни только песни и танцы редко платят мешками талантов да земельными наделами.
- Дикая страна, - кивнул Эсхин, - он махнул рукой, чтобы подозвать раба, принести еще вина. Однако раб лишь задумчиво изучал собственный большой палец на ноге, сев на корточки и уперев локти в колени, - Эй, бездельник, да-да я к тебе обращаюсь, подойди ко мне!
- В Македонии даже раба приличного не купишь, - покачал головой Демосфен. ****
- Да, ты прав, - Эсхин сделал долгий глоток, и, провожая раба глазами, пока он не скрылся в доме, задумчиво проговорил - В прошлый раз, когда наши послы вернулись из Македонии, они долго ругались и не могли найти покупателей для такого товара. Здешние рабы просто на редкость, тупые и невоспитанные хамы.
- Да, припоминаю, - кивнул Филократ, - тогда, вернувшись из Пеллы они только и говорили об Александре. Клянусь Афродитой, если считать филипповский двор развращенным, то он по количеству слухов и толков воистину превзошел из всех, несмотря на то, что ему теперь, наверное, едва исполнилось четырнадцать лет.
- Какой Александр? – спросил Демосфен.
- Сын Филиппа. Светленький такой, с губками пухлыми и капризными, словно юный Эрос. Он пел тогда им, на пиру, и право слово, они все как один говорят, что очень недвусмысленным было его выступление. *****
Демосфен усмехнулся.
- И как же, это дитя любви Афродиты и Аполлона, осчастливил уже кого-либо из них своей благосклонностью?
Филократ таинственно покачал головой.
- Кто знает, друг мой, кто знает… всякое рассказывают. Однако Дионисий говорил, что даров их он не принял, хотя послы были чрезвычайно настойчивы.
- Дитя любви, - усмехнулся Эсхин, - Олимпиада всем рассказывает, что Александр не родной сын Филиппа, и что она зачала его от самого Зевса.
Трое мужчин рассмеялись одновременно.
- Известная отговорка и у Афинских неверных жен, - Демосфен встал и потянулся со скрипом.
- Куда ты? – спросил Эсхин.
- Пойду, поработаю, - ответил Демосфен, подхватывая длинный хитон и, хромая, направляясь в дом. – Смеркается. Надо еще раз перечитать мою речь, подумать, подправить что-то.
- Демосфен, а правду говорят ты по ненаписанному и слова не можешь сказать? – Филократ развернул свое пышное тело на лежаке объемным животом вверх.
- Могу, но захочешь ли ты это услышать, - ехидно откомментировал Демосфен, - Эсхин вот мог бы быть тоже хорошим оратором, впрочем, у него плоховато с собственными мыслями, вместо того, чтобы чесать языком, пошел бы поработал. Я со своей стороны с удовольствием отбил у этого Одноглазого Македонского Выскочки желание состязаться с афинскими ораторами в красноречии. А у тебя бы, Эсхин, склонность к безделью и неумению думать.
Эсхин задумчиво переглянулся с Филократом, и задумчиво плюнул вослед Демосфену.
 
***
 
Сегодня им разрешили вернуться в Пеллу для встречи с греческими послами и для того, чтобы посмотреть на состязания величайших эллинских ораторов, которое устроил Филипп.
Было раннее утро, но удача уже повернулась к ним лицом. Не успев слезть с лошадей, которых отправили к царскому дворцу вместе с их воспитателями и охраной, они бросились к морю, где милостью морского повелителя Посейдона обнаружили место, куда приливом принесло мечущих икру креветок. Каменная гряда ограждала маленький залив с галечным пляжем, большие валуны овальной стеной охраняли выход из лагуны, даже с берега было видно, что вода просто кишела креветками. Протей с воплем ринулся в бой, заходя в воду по колено и срывая с себя хитон, чтобы воспользоваться им для ловли креветок как неводом. Птолемей, Гефестион, Пердикка, Филота и Селевк бросились за ним с гиканьем, поднимая кучи брызг.
- Эй, тише, всю добычу мне распугаете! – крикнул Протей. Птолемей схватил полотно хитона Протея с другой стороны, и силой потянул на себя, Протей чуть было не потерял равновесие на скользких камнях от его рывка.
Селевк зашел за круглый желтоватый камень с другой стороны и присвистнул, там добычи оказалось еще больше, он замахал руками:
- Эй, Александр! – Александр не отреагировал на его зов, он опустился на корточки на берегу, задумчиво рассматривая серую от обилия живых существ воду, погруженный в свои мысли, не замечая ничего вокруг, впрочем, в последнее время это с ним случалось все чаще и чаще – Иди сюда, Александр!
- Может, его бешеная собака укусила и у него водобоязнь? – смешно шмыгнув носом, проговорил Пердикка.
- Если только бешеный пес по имени Аристотель, - хмыкнул Птолемей ему в ответ. Он повысил голос, - Александр!
- АЛЕКСАНДР!!! – подхватили несколько голосов одновременно, заставив его очнуться. Он бросился в воду к своим друзьям, выражение его лица было достаточно смущенным.
- Я не слышал, - зачем-то объяснил он, - задумался.
- Мы заметили, - кивнул Гефестион.
- Ладно, - еще смущеннее кивнул Александр на убежище креветок, - Так чего мы ждем, собственно?
Птолемей только фыркнул в ответ:
- Поехали! - они зашли в воду залива поглубже, - Оп-па, - они подцепили неплохую кучку креветок.
- Эй, а куда их складывать-то? – внезапно воскликнул, всплеснув руками Филота.
- Черт, - Селевк в гневе стукнул кулаком по воде.
- Сейчас, сию минуту, - Гефестион бросился на берег.
- Гефестион? – крикнул ему вслед Александр, - ты куда?
- Там, - Гефестион махнул рукой куда-то в сторону, не останавливаясь, рыбацкая хижина.
- Но…
Но Гефестион уже сверкал пятками у каменной гряды. Вскоре он вернулся, радостно светясь и неся в руках огромный потертый медный таз.
- Я добытчик! – радостно завопил он.
Юноши бросились высыпать свою добычу в сосуд Гефестиона.
Александр присвистнул, разглядывая таз:
- Ни фига себе тазик у рыбака, не иначе византийский - сказал он, пристально глядя на Гефестиона. Гефестион ухмыльнулся.
- И он тебе его дал? – испуганно прикрыв ладошкой рот, спросил Филота.
- Не знаю, я не спросил, - хмыкнул Гефестион, гордый собой. Александр с друзьями рассмеялись, и Гефестион продолжал, - Я и сам удивился, откуда в рыбацкой халупе такая вещь. Может оставил кто, или это…по морю приплыл. Рыбак вообще-то, похоже, ехал на рынок его продавать, да отошел по нужде. Ну да ладно, мы вернем ему ее позже. На, Селевк, - он всучил парню в руки медный таз, - Дай и мне половить.
Они так увлеклись ловлей креветок, что вымокли все, с ног до головы. Они поначалу лишили хитонов Филоту и Пердикку, но позже сбросили промокшие одеяния все до одного.
Александр с Пердиккой втащили тяжело дыша и свой вклад в общее дело.
- Держи! – крикнул Гефестион, натягивая тонкое полотно хитона Филоты на себя. Серая шевелящаяся масса членистоногих будто бы поняла, что дело плохо и зашебуршалась сильнее. – Маловато будет, - сказал Гефестион, - давай еще подцепим.
- Так эти ж уплывут, - недоуменно проныл Филота.
- А ты так держи, вот смотри – Гефестион подтянул оба края филотовского хитона наверх, загребая еще и еще.
- Порвется, - жалобно сказал Филота.
- Не ссы, - сказал Гефестион, - вытаскивая натянувшуюся до предела от напряжения ткань и подтаскивая ее к тазу, который старательно направлял ему навстречу Селевк.
- Давай, давай, поднимай, выше, выше, - подбадривал Филоту Гефестион, однако богини судьбы распорядились, как видно иначе. Страшным треском и плеском выпавших обратно в воду креветок извещая о том, что предсказание Филоты оказалось правильным.
Наловив целый таз, они с удовольствием сварили его на огне и съели. После чего расположились на пригорке, разлегшись в разных позах и подставляя тела солнцу.
Поначалу они просто молчали и смотрели за чайками. Потом долго и лениво перекидывались шутками и остротами, но постепенно у юных македонцев завязался разговор:
- Филипп одерживает победу за победой в Малой Азии! Говорят, персы уже совсем разозлились, - сказал Птолемей, почесывая живот.
Александр лениво потянулся, усмехаясь:
- Если так пойдет дальше, он завоюет весь мир, и нам с вами уже ничего не достанется. ******
Сытые, разморенные юноши рассмеялись его шутке.
- Аристотель говорил, земля большая, в крайнем случае, мы пойдем в Индию, - сказал Селевк, - искать истоки Нила.
- Их там нет, - ответил Пердикка.
- А вот и есть, - упорно сказал Селевк, приподнимаясь на локте.
- А вот и нет, - твердил Пердикка возмущенно садясь, скрестив ноги.
- Значит, не найдем, - разумно ответил Александр, - но это не причина, чтобы не идти в Индию.
Гефестион лежал на животе по правую руку от Александра и задумчиво подгонял травинкой лениво ползшего по земле толстого переливающегося в свете солнца радугой жука.
- Говорят, Филипп скоро пойдет в поход на Персию, - протянул Филота, подбрасывая в ладони маленький серый камушек.
- А чего там такого в Персии-то? – лениво спросил Протей, уткнувшись затылком в ляжку Александра, - креветки толще, чем наши?
Юные македонские аристократы вновь расхохотались. Лежащий навзничь Протей встретился с Александром взглядом.
- Не знаю, - сказал Александр, улыбнувшись, тепло посмотрел на него, убирая рукой темный вихор со лба мальчика - я там еще пока не был. Я думаю, вскоре Филипп пойдет на Византию. Он говорил, что оставит меня на это время управлять Македонией.
- Круто, - сказал Гефестион, поднимая голову. Александр подвинулся к нему ближе и положил руку на загорелое рельефное плечо. Гефестион сильно вытянулся за это лето, он итак был старше Александра, вскоре ему уже должно было исполниться шестнадцать. Теперь его высокий рост и крепкое сложение только подчеркивали это.
- Наверное, - сказал Александр задумчиво, - но я надеюсь, что в следующий раз мы точно пойдем в Персию вместе с ним. Что это за царь, который не выиграл ни одного сражения? Люди будут надо мной смеяться.
На обратном пути по настоянию Александра они наловили еще таз креветок, и отнесли его вместе с несчастным тазом рыбаку в хижину. Тот было обалдел от странных гостей, едва прикрытых, или вовсе обнаженных прекрасных юношей с тренированными ухоженными телами, с манерами аристократов так, что его плоская шляпа съехала ему на один глаз, и до самого вечера он этого так и не заметил. Александр представился ему, и рыбак от неожиданности не знал, как поступить, он то пытался рухнуть на колени, не понимая, с чего это царский сын нашел его посудину на дороге и решил принести ему ее самолично, да еще и с извинениями, то пытался поцеловать ему руку. При этом Александр почему-то отчаянно сопротивлялся.
В итоге они сошлись на том, что царевич и его друзья умирают от жажды, и рыбак от всей души напоил их крепким сладким чуть разбавленным вином. Расстались они друзьями, хотя не без некоторого странного чувства, особенно когда царевич еще попросил у рыбака плащ для своего друга. Маленького мальчика с надутыми от обиды губами.
 
****
 
Толпа собралась сегодня на главной площади Пеллы. Шутка ли, состязание величайших ораторов. Владельцы лавчонок на рыночной площади к северу, свернули работу сегодня раньше, и с большой неохотой, доругиваясь с матронами за свежесть рыбы, и отлавливая зевак. Около возвышения стояло несколько воинов, державших наполненные овощами и фруктами шлемы у себя в руках. Мальчишки висели на колоннах, сверкая разбитыми коленками.
Вскоре в своих ложах появился и сам царь со своими Гетайрами, Олимпия, окруженная прислужницами, в белоснежном хитоне с пурпурным кантом. Александр сел рядом с отцом, по правую руку, по левую опустились на скамью Парменион и Антипатр. Без военного снаряжения он едва их узнал. Перед тем как сесть, Клит подбежал и обнял Александра, хлопнул его по плечу, взглянул в глаза, потом опять крепко прижал к себе, сияя радостной улыбкой.
- Здравствуй, Клит, - Александр улыбнулся и обнял его в ответ, - я скучал по тебе.
- Я сам скучал, - кивнул Клит и демонстративно вздохнул, когда руки Александра сомкнулись на его талии, - Как ты вырос…какой красивый стал. Да, я теперь только до конца понял, как я скучал…даже….
- Давай-давай Клит, - шутливо хлопнул его по плечу Филипп, прерывая на полуслове - без лишних откровений тут, он все-таки мой сын, - ну-ка, иди отсюда, пока я могу тебя удержать.
- Прошу прощения, ваше величество, ничего дурного у меня и в голове не было, - по-военному отрапортовал Клит, умудряясь, тем не менее, подмигнуть Александру.
Александр томно склонил голову на бок в ответ, поднял глаза, отсвечивающие небесной лазурью вверх, и приложил пальцы сначала к губам, потом к сердцу. Потом не выдержал и хмыкнул, подмигивая Клиту в ответ.
Клит укоризненно покачал головой, но и у него в уголках глаз и рта таился смех.
Аттал гордо взошел на возвышение вместе со своей семьей, сестрой и племянницей, его розовая кожа была покрыта потом как глазурью.
Александр то и дело поглядывал на финикийку, сидящую у ног его матери. Сегодня ему удалось ее поцеловать, несмело и смущаясь, зажав в углу. Девушка изредка поднимала на него темные глаза цвета спелых маслин, и Александр вертелся на месте, как карась на сковородке. Тяжелая рука его отца легла на его плечо, призывая его к спокойствию. Гефестион пробрался к Александру практически перед самым началом состязания, чтобы внезапно вдруг обнаружить, что его место занято. И занято оно никем иным, как сыном Пармениона, Филотой. Более никто из друзей не посмел бы себе такую неслыханную наглость.
- Это мое место, - сказал Гефестион.
Филота лишь удивленно пожал плечами, всем своим видом показывая, что места в амфитеатре еще много, и, если что, он мог бы посидеть и на самом верху, или, еще лучше, где-то с рабами.
Филипп услышал краем уха их разговор:
- Смотри, - сказал он на ухо Александру, - Филота сын моего лучшего друга, если что, ты отвечаешь за него.
- Его никто не тронет, я тебе клянусь, - гордо вскинув голову, ответил Александр.
У Гефестиона зачесались руки, чтобы съездить наглецу по физиономии, но он несколько испугался внимания Филиппа, обращенного в этот момент к ним с Филотой, и потому молча отошел, садясь рядом с Олимпией. Гефестиона даже замутило от злости. Однако, Александр даже не встретился с ним глазами.
Тем временем, состязания начались. Вначале актеры показали пару забавных сцен, чтобы развеселить публику. Потом на сцену вышли музыканты, и уже позже, ораторы.
Соперники долго примеривались друг другу, постепенно затрагивая все более и более злободневные вопросы:
- Как говорил Исократ, невероятно мной уважаемый оратор, как вы знаете, учитель и наставник другого нашего сегодняшнего оратора, Демосфена, - Эсхин обвел глазами довольно взирающую на него толпу, - Граждане многих полисов на Пелопоннесе относятся друг к другу с таким недоверием и такой враждебностью, что сограждан боятся порой более чем врагов. Вместо бывшего при нашей власти единодушия и взаимной поддержки. И духовной поддержкой, а порой и просто имущественной. Ныне они дошли до такого распада связей между собой, что люди состоятельные охотнее бы бросили свое имущество в море, чем оказали бы помощь нуждающимся, а бедные бы меньше обрадовались возможности находки клада, нежели чем возможности силой завладеть имуществом богатых. Прекратив жертвоприношение на алтарях люди, точно жертвенных животных, закладывают друг друга.
В толпе загудели, зашептались, Эсхин поднял руку, призывая людей к молчанию. Волосы его игриво теребил налетевший с гор вечерний ветер.
- Что же происходит теперь? Разные города реагируют по-разному: одни создают одну за другой быстро меняющиеся тирании, другие повсеместно ужесточают действующие режимы. Однако принципиальных положительных результатов это не дает, и всеобщий экономический и отдельные политические кризисы греческих полисов продолжают углубляться. Я не говорю уже и о том, что нас подстерегает наш главный враг, обостряющееся внешнеполитическое положение. Постоянно вспыхивающие военные стычки и конфликты, как между греческими городами, так и с грозным общегреческим противником – Персией. *******
Кто-то в толпе захлопал Эсхину, кто-то грубо шикнул на энтузиаста, однако оратор продолжал. Все заслушались его выступлением, и даже Гефестион перестал злиться и сверлить глазами заботливо накрученные локоны на голове Филоты, усевшись в итоге едва ли не на коленях у Птолемея. Птолемей сидел с невозмутимым видом, и вообще, похоже, на самом деле либо спал, либо думал о чем-то своем.
- Некое подобие политической гегемонии переходит из рук в руки, от Афин к Спарте, от Спарты к Фивам. А то и возвысится идиллическая горная Аркадия и создаст на несколько лет свой собственный союз городов. Однако Персия не дремлет, и ищет пути, чтобы разрушить нашу страну. Подкупая отдельных представителей нашего народа и провоцируя междоусобную войну. Кто же сейчас сможет стать центром греческого объединения? Кто же если не Македония? Где лидер, который смог бы объединить вокруг себя столь разрозненные силы? Разве не Филипп?
Эсхин заслужил свою порцию аплодисментов, восхищения и порицания. И настала очередь говорить Демосфену. Он не смотрел на Эсхина, не смотрел на публику. Просто стоял несколько минут, уставившись в деревянный пол импровизированной сцены. На секунду он поднял глаза, и взгляд его скрестился с взглядом Царя Филиппа. Но только лишь на секунду, Демосфен тут же отвел глаза, и начал свою речь.
- Конечно, если есть возможность государству хранить мир и это от нас зависит, - Демосфен потер лицо, скрывая нервный тик, - тогда я отвечаю, что надо нам хранить мир, и кто это говорит, тот должен вносить подобные предложения, действовать в этом духе и не допускать обмана.
Оратор повысил голос, выпрямляясь, двигаясь, словно бы навстречу толпе, и продолжал:
- Но если наш противник, держа в руках оружие и имея вокруг себя большое войско, только прикрывается словом «мир», между тем как собственные его действия носят все признаки войны, что тогда остается, как не обороняться? Ну, а если кто-нибудь за мир считает такое положение, при котором ОДИН человек получит возможность покорить всех остальных, чтобы потом пойти на нас, то он, прежде всего не в своем уме! Это значит, что далее он говорит о таком мире, который имеет силу только по отношению к тому человеку с вашей стороны, а не по отношению к вам с его стороны…
Александр вспыхнул при первых же словах Демосфена. Несправедливость упреков обдала его жаркой волной с головы до пят. Почему его отец позволяет это? Он едва усидел на месте, так хотелось ему вскочить со своего места, даже не боясь выставить себя на посмешище толпы. Он повернулся к отцу, открыв рот, чтобы выразить свое возмущение. И тут же закрыл. Филипп сидел, выпрямившись, склонив голову на бок и внимательно вслушиваясь в каждое его слово. На губах его играла странная улыбка. Александр вновь повернулся к Демосфену.
Афинский оратор перевел сбившееся дыхание.
- Да брось, - выкрикнули из толпы, - нужна Филиппу Македонскому эта война очень.
- Ну, конечно, - снова выпрямился Демосфен, - Если мы хотим дожидаться того времени, когда он сам признается, что ведет войну, тогда мы – самые глупые люди, потому что если даже он будет идти на самую Аттику, хотя бы на Пирей, он и тогда не будет этого говорить. Как можно судить по его образу действий по отношению к остальным. Вот так, например, олинфянам он объявил, находясь в сорока стадиях от города, что останется одно из двух – либо им не жить в Олинфе – либо ему самому в Македонии. А между тем, ранее, если бы кто-нибудь обвинял его в чем-нибудь подобном, он всегда выражал негодование и отправлял послов, чтобы представить оправдания союзникам на этот счет. Вот так же и в Фокиду отправлялся он, словно к союзникам, и даже послы фокидян сопровождали его в походе,…наконец и вот к этим несчастным орейцам он послал свое войско, как говорил, из чувства расположения к ним, чтобы их проведать. Он, будто бы, слышал, что у них нездоровое состояние, и происходит смута, а долг истинных союзников и друзей – помогать в таких затруднительных обстоятельствах. Так вот, если тех, которые не могли принести ему никакого вреда и только, может быть приняли бы меры для предотвращения от себя несчастья, он предпочитал обманывать, чем открыто предупреждать еще до начала враждебных действий, то неужели после всего этого, вы все еще думаете, что с нами, эллинами, он начнет войну только после предварительного ее объявления, а тем более в такое время, пока вы сами еще будете позволять себя обманывать? Да не может этого быть! – громко провозгласил Демосфен.
Многие люди, сидящие в толпе согласно закивали ему в ответ.
- В самом деле, - грек поднял палец вверх, - раз вы сами, страдающие от него, не заявляете против него никаких жалоб, а обвиняете некоторых, своих же тогда с его стороны было бы величайшей на всем свете прекратить ваши взаимные споры и распри и вызвать вас на то, чтобы вы обратились против него, а вместе с тем отнять и у людей, состоящих у него на жалованье, возможность отвлекать вас речами о том, будто он не ведет войны против нашего государства. ********
Толпа пристыжено замолчала:
- Все это хорошо ты говоришь, Демосфен, - покачал головой Эсхин, - но это только половина правды. Добрую половину правды ты оставил себе, но и ее интересно было бы знать. Ты говоришь о союзнике как о противнике, но почему? Эллинскую ли волю выражаешь ты сейчас нам, или в тебе говорят деньги персидского царя Дария? Теперь да, теперь ты купаешься в царском золоте, но золота этого не хватит. Плохо нажитое никогда не уцелеет.
- Ты проиграл этот спор, друг мой - Филипп склонился к уху перепуганного насмерть Аттала, - Эсхин хороший оратор, но Демосфен положил его на обе лопатки особенно не напрягаясь. Ему удалось убедить в своих словах, кажется, даже меня.
 
 
***
 
Алхатекинец нервно повел ушами и заржал. Стройный высокий конь, с тонкими ногами и щеточками у копыт, широколобый и недовольный, стоял, размахивая пышным хвостом, и сосредоточенно грыз веревку, которая привязывала его к крепкой ограде.
Филипп подошел к нему с Антипатром и Парменионом. Клит шел чуть поодаль, размахивая руками и громко смеясь, вместе с Александром Гефестионом и Протеем. Прочие знатные македонцы следовали за ними.
- Смотри, какого коня я тебе привел, - хмыкнул Демарат, друг Филиппа, коринфянин - Филипп, он просто создан для тебя.
Мальчишки подошли поближе, рассматривая чудесное животное.
- Мощный жеребец, - сказал Филипп, и протянул к нему руку, однако вороной конь устрашающе выпучил глаза, заржал и дернулся так, что едва не выдернул колья ограды, - Что с ним? Он совсем бешеный? – хмыкнул он, повторяя попытку, заставляя коня угрожающе встать на дыбы.
Парменион прошептал Филиппу на ухо, чтобы тот был осторожнее, а Клит рассмеялся.
- Да, у коня бешеный нрав, - кивнул Демарат – Его отец – персидских кровей, гроза пустыни, его боялись даже хищники, а мать фессалийская кобыла. Такого на целом свете не сыщешь. Никто не смог бы на нем ездить, кроме тебя.
- Эта скотина и меня-то не подпускает, - рассмеялся Филипп.
- Пойдем, отведем его на равнину, пусть покажет, чего стоит этот зверь! – рассмеялся Антипатр.
Несколько людей Филиппа друг за другом попробовали обуздать своенравное животное, но не тут-то было, конь даже не позволял им к себе подойти. Вставая на дыбы при виде каждого, кто пытался приблизиться хотя бы на шаг. Филипп в это время со смехом подначивал Демарата, что какой бы крови не был жеребец, тринадцать талантов за его гнусный характер – слишком великая цена.
- Какой конь пропадает только из-за трусости окружающих его людей, - презрительно прищурился Александр.
Филипп сжал зубы, его взбесили нотки высокомерия в голосе его сына, и он сделал вид, что не заметил его слов. Однако Александр повторял их с упорством маньяка, раз за разом. Филипп резко обернулся к нему и тряхнул его за плечи:
- Прежде чем критиковать других, докажи что можешь сделать что-то сам! – в сердцах рявкнул он так, что Протей отскочил на всякий случай в сторону.
- Я докажу, - хмыкнул Александр. Ярость Филиппа ничуть не смутила его.
- Докажи, - прорычал Македонский Властелин.
- Спорим? – спросил его сын, - я умею обращаться с лошадьми получше вашего, - он протянул руку отцу.
- Хвастать ты точно умеешь лучше, чем кто-либо из людей, которых я знал до сих пор, - фыркнул Филипп, ударяя по его руке, - спорим. На цену лошади, если тебе удастся хотя бы подойти к этому демону.
Парменион и Антипатр подошли к Филиппу ближе, наблюдая за тем, как Александр сбежал с возвышения. Алхатекинец фыркнул недовольно, широко раздувая ноздри. Александр остановился резко, что-то ласково говоря коню. Что именно они не могли расслышать.
Юноша подошел к коню, поглаживая его мощную шею. Конь сначала мрачно уставился на него, шевеля губами, словно бы готовясь укусить, но вскоре почему-то успокоился, и только тяжело дышал и искоса наблюдал за своим новым собеседником.
Александр кивнул чернобородому коринфянину и тот отвязал поводья. Александр поймал их и потащил лошадь за собой:
- Пошли, - сказал он, - Пошли, зверь, - он пошел вперед, внезапно повернувшись спиной к коню, и ведя его за собой на солнце, словно обычного вьючного осла. Конь, так толком и не поняв, что происходит, тупо побрел за ним. Тем временем, Александр все ускорял и ускорял свой шаг, потом он остановился, резким движением сбросил с плеч на землю плащ, и шлепнул коня по крупу. Конь заржал и отскочил от него.
Александр бросился следом, побуждая животное бежать чуть впереди. Гефестион с Протеем стояли за плечом Клита, вытянувшись и открывши рот. Царевич долгое время бежал рядом с конем, держась рукой за его вздымающийся от нервного напряжения бок, и давая привыкнуть к себе, потом, на повороте, он оперся руками о спину коня и запрыгнул на него, вызвав выдох восхищения и опасения на пригорке, где стояли мужчины.
Он позволил животному нестись во весь опор, как ему вздумалось, не смея ни ударить, ни сжать его слишком сильно, и молясь только о том, чтобы не упасть с него. Они двигались теперь вместе, чувствуя друг друга всем телом, чувствуя себя одним. Александр впервые за все время их общения натянул поводья на себя, ударяя его пятками по бокам и прикрикивая, будто бы и не сомневаясь, что конь может не послушаться его, и о чудо, не знавший хозяина конь внезапно покорился руке мальчика, разворачиваясь к зрителям и пускаясь в красивейший галоп обратно.
Присутствующие вздохнули с облегчением, в особенности Демарат, который чуть было не проклял свою идею, пока смотрел за попытками друзей царя оседлать коня. И трижды проклял тот день, когда он появился на свет, когда за дело взялся сын Филиппа.
- Бог услышал мои молитвы, - рассмеялся Филипп, обнимая стоящего рядом и гордо улыбающегося Клита, - Да, услышали, мое предсказание начинает сбываться! Никто не мог справиться с этой сумасшедшей бестией! Храбрый Парменион не зря поверг Иллирийцев в великой битве, моя лошадь победила в Олимпийских играх, и я сам взял Пофидею в этот самый день, Зевс не посылает столько знаков просто так. Да, мой сын станет непобедимым! Да будет так. Александр, рожденный в день трех побед!
- Его зовут Буцефал, это мой конь, - крикнул Александр, резко останавливая ставшего послушным каждому его движению вороного зверя, заставляя его врыться копытами в землю прямо перед пригорком.
Филипп бросился к Александру. В глазах его стояли слезы, он стащил его, гордо восседавшего, прямо с коня и обнял сына так крепко, как только мог, Александр с благодарностью обхватил его мускулистый торс в ответ, гордо уткнувшись лицом в плечо отца.
- Македония слишком мала для тебя, - хрипло прошептал Филипп, в приступе яростной нежности ероша золотистые волосы, - Боюсь, тебе придется искать, мой мальчик, царство по себе.
 
 
***
 
В путь они выбрались рано поутру, когда воздух еще не прогрелся, и ночная прохлада с гор все еще щекотала кожу дуновениями горного ветерка.
Александр ехал впереди, вместе со своим воспитателем Лисимахом, который только что вернулся из похода с Филиппом, расспрашивая его обо всем, что тот мог рассказать. Верный пес Перитас задумчиво семенил рядом с иссиня-черным горячим конем, которого Александр назвал Быкоголовым. Пес периодически чуть не наталкивался на соседа, странно посматривал на коня, цепенел, но потом ему легчало, и он задумчиво семенил дальше. Буцефал, как оказалось теперь, обладал довольно-таки философским нравом, и по мелочам не нервничал, и вообще излучал только силу, спокойствие и уверенность. Леонид ехал чуть поодаль, однако всем своим видом выражал невероятную важность. Селевк ехал, погруженный в свои мысли, или просто спал на ходу за ним ехало еще несколько новых гетайров, сыновей македонских аристократов, еще несколько испуганных и с интересом взирающих на все происходящее.
Филота с Пердиккой что-то бурно обсуждали, размахивая руками.
К Птолемею подъехал коротко остриженный по случаю своего шестнадцатилетия Гефестион, он был мрачнее тучи.
- Выглядишь теперь как настоящий мужчина, - сказал Птолемей, пытаясь как-то развеселить его.
Гефестион поскреб затылок.
- Непривычно как-то.
- Ничего, - сказал Птолемей, - привыкнешь. Я уже давно привык.
- Я выгляжу как урод, - сказал Гефестион, - как только что остриженная овца.
- Да ладно тебе переживать, как девчонка, право слово, - фыркнул Птолемей, - ты ж уже мужчина.
Гефестион промолчал. На лице у Птолемея появилась хитрая ухмылка:
- В чем дело? – спросил он, - Александру не нравится?
Гефестион помрачнел еще сильнее.
- Да нет, - сказал он.
- Александр видел? – Птолемей погладил по холке своего серого жеребца.
- Да, - обреченно кивнул Гефестион.
- И что сказал?
- Ничего, - сказал Гефестион, с усилием - он попросту не заметил.
Птолемей громко расхохотался, заставив лошадей прясть ушами.
- Да, конечно, в последнее время он все больше погружен в свои думы о великом. Ну, это с другой стороны, даже, наверное, хорошо, а в следующий раз ты уж будь любезен, повнимательней выбирай себе раба- парикмахера.
- Вообще-то я не об этом хотел с тобой поговорить, Птолемей, - проговорил Гефестион с нотками обиды в голосе.
- Извини, - честно сказал Птолемей, - что случилось?
- Птолемей, - Гефестион понизил голос, - этот урод он меня заложил…я тебе клянусь, этот ушастый урод меня заложил.
- Филота? – переспросил Птолемей.
- Филота, - подтвердил Гефестион.
- Да ну врешь, - хмыкнул Птолемей, - этот божий одуванчик, да он бы побоялся сунуться.
Гефестион задумчиво потер бедро, и затейливо выругался.
- Сильно влетело? – поправился Птолемей.
Гефестион кивнул.
- Почему ты думаешь, что он?
- Я не думаю, - сказал Гефестион, - Я знаю. А кто это мог сделать? - он подозрительно прищурился, - может быть, ты, Птолемей?
- С ума спятил, - хмыкнул Птолемей, - делать мне нечего.
- А кто еще? Я видел, Парменион разговаривал о чем-то на пиру с моим отцом. С чего это вдруг Пармениону разговаривать с моим отцом, ты мне скажи, а? Охоту на уток что ли обсуждать?
Птолемей долгое время ехал молча, повесив голову, Гефестион задумчиво смотрел на горную гряду по левую руку.
- Предатель, - наконец сказал Птолемей, - среди нас это впервые.
 
 
****
 
 
 
- Калисфен, принеси-ка мне бальзамирующий раствор, - приказал племяннику Аристотель.
На столе на белой матерчатой салфетке лежала большая лягушка. Аристотель взял ее в руку и перевернул животом кверху.
- Самое главное, - проговорил Аристотель, - если ты хочешь кого-то лечить….а, кстати, а что это значит – «лечить»?
- Ну, - царевич потянул холодную лягушку за заднюю лапу, - если с кем-то что-то не так, то, стало быть, надо сделать чтобы все работало как обычно.
- Верно, - кивнул Аристотель, беря в руки маленький, невероятно остро заточенный ножик с длинной тонкой рукояткой, не толще палочки для письма, - А чтобы это сделать, тебе прежде всего нужно знать, что?
- Вероятнее всего, как организм работает в норме, - сказал Александр.
- Именно так, - вновь кивнул Аристотель, - спасибо, племянник. Калисфен встал рядом с дядей, заглядывая ему через плечо и морщась, - А стало быть, - продолжал тем временем Аристотель, примериваясь скальпелем к брюшной полости дохлого земноводного, - стало быть, необходимо знать, из чего этот самый организм состоит.
Философ нажал, было, скальпелем, но внезапно остановился и глянул на Александра.
- Хочешь сам? – спросил он.
- Э… - в замешательстве подросток приоткрыл рот.
- Давай, - приободрил его Аристотель.
Александр взял скальпель рукой, стараясь унять невольную дрожь.
- А как? – наконец спросил он, когда смог говорить.
- Вот так, - Аристотель прочертил линию пальцем по тушке лягушки, - Сначала надрез вдоль сверху донизу - а потом поперек.
У Александра получилось не сразу, однако, посопев и вспотев, через несколько минут все участники процесса должны были признать, что ему удалось-таки препарировать лягушку.
Калисфен подавится воздухом от ужаса и отвращения, увидев нежно сияющие в сделанном разрезе внутренности земноводного.
- Ты куда, Калисфен?
- Меня тошнит, - проговорил толстый мальчик, бодро семеня к выходу из медицинской лаборатории Аристотеля. Александр хмыкнул, поглядывая ему вослед, другим глазом пытаясь следить за манипуляциями, которые производил с лягушкой Аристотель.
- Что это? - спросил он учителя.
- Сердце…
Александр приложил руку к своей груди, ощущая ладонью удары собственного сердца.
- Но оно не стучит! - несколько возмущенно сказал он.
- Правильно, - подтвердил Аристотель, - потому что лягушка мертвая. Как впрочем, верно и обратное, что именно поэтому эта лягушка и мертвая.
- А наше сердце тоже такое?
- Сложный вопрос, Александр, и да и нет. По сути, в общем – скорее да, но детали определяют все. Прежде всего – температура тела. Температура тела лягушки зависит от солнечного тепла. Не только лягушки, любого земноводного, ты же сам любишь наступать на хвост ящерицам, и знаешь, что это проще всего сделать поутру, пока она еще не согрелась под лучами солнца. Пока они холодные все процессы в них идут очень медленно, и по сути можно сказать, что их жизнь полностью зависит от солнечного тепла. Потому их ток крови по организму достаточно прост, и сердце довольно примитивно. Наша же кровь теплая, ее температура не зависит от внешних факторов. А стало быть, наше сердце и та кровь, которую оно гонит по венам – по сути, сложнейшая химическая реакция – от вдыхаемого воздуха - через весь организм – и выдыхаемого – и результатом ее является постоянная температура нашего тела.
- Интересно, - сказал Александр,- А в Пелле нам рассказывали, что сердце отвечает преимущественно за любовь, - он поднял маленький кусочек плоти и поднес к глазам, - как ЭТО может любить?
Аристотель расхохотался.
- Калисфен, бездельник, принеси мне тряпку, вытереть руки, - крикнул он.
- Я не могу на это смотреть, - крикнул Калисфен ему в ответ откуда-то с крыльца, - Вы уже закончили?
Александр огляделся по сторонам и подал учителю белоснежный кусок льняной материи.
- Бесполезняк, - последний комментарий относился к племяннику учителя.
Аристотель поблагодарил его, вытер руки и постучал ладонью себя по лбу.
- Вот что любит, мальчик мой, - ласково посмотрел он на Александра, - любить может только он. Лишь только наш разум, наша воля…
- Учитель, письмо… - против своей воли, Калисфену все-таки пришлось войти, в руках он держал свиток.
Аристотель нетерпеливо развернул послание и отошел к окну.
- Калисфен, - тихо позвал Александр.
Калисфен упорно не смотрел на него.
- Калисфен, - повторил царевич, - смотри сюда.
Александр краем глаза видел, как листок задрожал в руках у Аристотеля.
Калисфен, однако, не смог удержаться и посмотрел. Любимый ученик его дяди с задумчивым видом демонстрировал ему выпотрошенные наружу кишки лягушки.
- Круто, скажи? – спросил Александр.
С тихим вздохом Калисфен опустился на пол и отключился. Александр старался смотреть одним глазом на лежащего без сознания Калисфена, другим на побледневшего учителя, и не знал, что делать и к кому броситься первым. Упав на колени, он перевернул лежащего Калисфена, на всякий случай, на бок, и резко нажал пальцем на особо чувствительную точку, прямо под носом, над верхней губой, Калисфен пробормотал что-то, как видно, приходя в себя.
Аристотель оставил листок лежать на столе, медленно опустился на трехногий стул, стоящий у стола и в отчаянии уперся головой в согнутые руки, закрывая лицо. Борясь с приличиями, Александр все-таки не смог сдержать любопытство и заглянул в письмо. Оно повергло его в шок. Письмо сообщало о том, что один из правителей Карии, Гермий, был взят в плен персами, и принял мучительную смерть от их рук, не желая сдаваться на милость победителей и до последнего отстаивая дорогие его сердцу идеалы свободы и демократии, не побоявшись отдать за них и саму жизнь.
Александр знал, что Гермий был близким другом его учителя. Насколько близким, он вряд ли мог бы судить, но сомневаться в безграничном уважении и преданности, а так же в искренней сердечной привязанности Аристотеля к Гермию ему не приходилось. Аристотель не раз рассказывал о нем, о его героизме и мудрости, наверное, навечно отпечатывая в сознании Александра те вещи, которые казались ему самому важнее всего на свете.
- Прости, учитель, сейчас сложно что-то сказать, но так же сложно и молчать, я ничем не могу облегчить твое горе, - тихо проговорил Александр, опускаясь на пол и кладя руку мужчине на бедро - Единственное…он был героем, и умер как герой, я…все мы, можем только позавидовать его судьбе…я…
Аристотель схватил его голову и прижал к своей груди, уже и вовсе не скрывая слез, давая волю своему отчаянию.
- Дурачок ты еще… - хрипло проговорил Аристотель сквозь катящиеся по его щекам слезы. Однако, учитывая все произошедшее, Александр решил не обижаться на его слова, и лишь крепче обхватил руками торс учителя.
 
***
 
С утра они играли в мяч с Пердиккой и Филотой. Пердикка чувствовал себя неважно, потому как накануне переел зеленых слив в соседнем саду, и вскоре оставил их одних надолго.
- Что ты говоришь? – нахмурился Александр, кидая Филоте мяч.
Филота мяч поймал, но упал на землю, не рассчитав силу, с которой он был брошен.
- У-у-у-у, - проныл Филота в ответ, хватая воздух ртом.
- Ты говоришь, что это был Птолемей?
- Да, - сказал Филота, - они угрожали мне, и Гефестион даже ударил меня.
- Гефестион? – переспросил Александр. Щеки его раскраснелись, он ударил кулаком по стволу раскидистого дерева.
- Ну, отец наказал его за таз и за хитон, вот он и взъелся на меня…считает меня предателем и гадом, - Филота подошел к Александру.
- Постой, а как его отец узнал об этом? – Александр, прищурившись, посмотрел на Филоту. Он сложил руки на груди, лицо его становилось все мрачнее и мрачнее с каждой секундой, воздух вокруг них словно бы наэлектризовался. Филота испуганно заплакал, большие капли слез покатились по его круглым щекам.
- Что я мог сделать? Парменион хотел наказать меня за хитон…и …я... нет, ну и что я должен был делать, по-твоему? – плечи мальчика тряслись от рыданий.
Александр долго смотрел на него, борясь с искушением наподдать ему от всего сердца, но слова Филиппа все еще останавливали его.
- Я бы на месте Гефестиона поступил бы также, - тихо сказал Александр, - друзья не поступают так, как поступаешь ты.
- Но я…
- А если ты нам не друг, то значит, тебе и не быть с нами, - сказал Александр, -
Филота затрясся в рыданиях, падая на колени и хватая Александра за ногу и утыкаясь головой в его голое бедро.
Гефестион чертыхнулся, глядя на эту трогательную сцену из-за зарослей кизила. Голоса их слышны отсюда, разумеется, не были, но тот факт, что они оба и Александр и Филота были обнажены, а мяч валялся достаточно далеко от них обоих, и, кроме того, Филота вцепился в бедро Александра обеими руками и никак не хотел отцепляться разозлил его невероятно.
- Может быть, он бы уж сразу уже отсосал бы уже, чтобы нам зря здесь не сидеть? – хмыкнул Протей, - Эй Гефестион, не смотри на меня так, у меня медвежья болезнь со страху может приключиться, а два засранца на одну компанию – это уже многовато.
- Извини, - сказал Гефестион замогильным тоном, опустив голову, чтобы другие пацаны не видели его лица.
- Пожалуйста, не прогоняй меня, пожалуйста, - рыдал тем временем Филота, - Я больше никогда не буду так делать.
Александр осторожно отцепил его руки от своей ноги.
- Давай уже, кончай тут рыдать, - смущенно проговорил он, - ну хватит, Филота, хватит…
- Нет, я не могу, - Филота поднял на него заплаканное лицо, - Я не могу, никогда не смогу, если ты не простишь меня.
Александр тяжело вздохнул и опустился на землю, рядом с Филотой. Он старательно пытался контролировать каждое слово, и даже тон своего голоса, чтобы он не выдал его истинных чувств. А истинные его чувства заключались в том, что он просто бушевал от ярости и проклинал Пармениона и Филиппа на все известные ему лады.
- Ты, - медленно с расстановкой и нарочито спокойно проговорил он, - Лучше. Бы. Попросил прощения. У Гефестиона.
- Я сейчас же это сделаю, - закричал Филота, вскакивая, - Хочешь, я прямо сейчас это сделаю, только прости, и не прогоняй!
- Иди к нему, - сказал Александр, - и если я еще раз услышу о том, что ты закладываешь кого-то, это будет последний раз.
Филота радостно умчался прочь, выкрикивая слова благодарности. Однако его счастье длилось недолго.
- Ты чего творишь, мелкий подонок? – спросил Гефестион, встречая Филоту из-за кустов.
- Ничего, - сказал Филота.
Пердикка зашел от него справа, а Селевк слева.
- Эй, ребята, отпустите его, - начал было Протей, - но Гефестион шикнул на него.
- Подслушиваешь-вынюхиваешь? – выступил вперед Пердикка.
- Ребята, отпустите, - жалобно всхлипнул Филота, - Я просто проходил мимо, никого не трогал…
- Никого не трогал, - передразнивая его, сказал Гефестион, - Ты чего уже о нас Александру наговорил?
- Я? – удивился большеглазый мальчик, - а я тут при чем?
Гефестион схватил его за руку, темные глаза его угрожающе сощурились.
- Послушай меня, пацан, - прозвучал ставший низким и немного хрипловатым за лето его голос, - если кто и встанет между нами, и Александром то это будешь не ты, потому что ты просто не понимаешь, во что ты ввязался.
- Он верно говорит, - кивнул Птолемей, подхватывая голову Филоты одной рукой так, как будто он собирался свернуть ему шею.
Александр вымылся и оделся, с помощью домашних рабов и вышел на улицу. Гетайры уже ждали его у входа в оливковую рощу с нимфами. Лица их были мрачными и решительными. Птолемей держал в руках вырывающегося Филоту.
- Послушай, Александр, мы хотим поговорить.
- Говорите, - глянув исподлобья на друзей, проговорил Александр.
Птолемей потер щеку.
- О Филоте, - маленький мальчик спрятался за спину царевича.
- Ну?
- Короче, мы не желаем общаться с этим предателем.
Александр промолчал, закусив губу.
- И, послушай, - Птолемей подошел ближе, - Александр, пойми нас правильно, хоть это быть может и непросто, мы не хотим, чтобы с ним общался ты, ты понимаешь это?
- В целом да, - наконец ответил царевич, - да, - кивнул он.
- И ты бросаешь этого подонка и идешь с нами? – встал рядом с Птолемеем плечом к плечу Гефестион.
- Я этого не говорил.
- Александр, - вперед выступил Пердикка, - ты защищаешь его совершенно зря, он этого не стоит.
Александр поднял голову к небу, внимательно разглядывая пушистое белоснежное облако невесть откуда взявшееся на прозрачном голубом небосклоне. Губы его кривились в странной усмешке.
- Не исключено.
- Так что?
Александр посмотрел на них внимательней.
- Я скажу так, если вы имеете что-то против него, вы будете иметь дело со мной.
- Александр, - проговорил Птолемей, - ты наш друг, и…
- Вы, - перебил его Александр, - всегда были моими друзьями, и …ими же, я надеюсь, и останетесь, - медленно и четко проговорил он.
Птолемей откашлялся.
- Этот парень. Филота. Он…останется с нами, - сказал Александр, - это мое последнее слово.
- Либо мы, либо эта мразь, - запальчиво воскликнул Пердикка.
Александр не ответил, он повернулся к ним спиной, чтобы уйти. Однако искоса глянул через плечо перед тем, как уйти:
- Гефестион? – спросил он, будто бы спрашивая, не пойдет ли он за ним.
Гефестион опустил голову и промолчал. Он не двинулся с места.
Александр зажмурился и отошел.
Гефестион некоторое время смотрел ему в спину, наконец, он не выдержал:
- Александр, стой! – он бросился вслед за ним.
Александр остановился молча, не поворачиваясь к нему.
- Брось его, - сказал Гефестион.
- Я не могу, - тихо ответил он.
- Брось.
- Я сказал, нет, Гефестион.
- Почему?
Александр, наконец, повернулся к нему лицом. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но лишь помотал головой.
- Что такое?
- Не важно, - сказал Александр, - я так решил, и это имеет значение, остальное тебя не касается.
- Так хорошо поладили? – проговорил Гефестион.
- Что?
- Я спрашиваю, вы хорошо поладили с Филотой?
- Нормально поладили, - ответил Александр, приближаясь к нему еще на шаг, так, что ближе уже было бы и некуда, - а что?
- Ничего, - сказал Гефестион, выпрямляясь ему навстречу, - просто интересуюсь, для общего развития, чем он умудрился тебя так зацепить, - он положил руку на плечо Александра, - Он и в этом деле тоже такой, да? Смотрит на тебя как на бога, и стремится всем тебе угодить, скажи мне, в этом секрет, да? Научи меня так же драться? Научи меня так владеть своей палкой как ты…
- Не смей, - угрожающе проговорил Александр.
Они говорили тихо, сквозь зубы, так что никто толком не мог различить ни слова.
- Не сметь? – переспросил Гефестион.
- Не смей.
- Хорошо, я заткнусь, только не надо вытирать об меня ноги, Александр.
- Не неси чушь, - Александр скинул его руку со своего плеча.
- Ну почему же, сразу чушь? - глаза Гефестиона почернели от злости, - Я тебе тут что? Я тебе раб, ты полагаешь? Я тебе личная вещь, на которую можно смотреть, а можно и забыть? Вроде бы взял поиграть и бросил? А? Слово друг для тебя ничего не значит?
- Ты лучше и правда заткнись, Гефестион, - сказал Александр, отпихивая его от себя, - Уж не тебе меня учить дружбе. Как только мне потребовалась твоя поддержка, где оказался ты? Скорее побежал поддерживать тех, кто против меня? Заткнись и проваливай отсюда вместе со своими дружками, коли они больше тебя достойны, чем я!
- Я еще не закончил, - сказал Гефестион, - хватая его за руку, - ты думаешь, я идиот? Ты думаешь, я не понимаю, почему ты общаешься со мной?
- Расскажи мне, а то я уже и сам не понимаю, - сказал Александр. Филота тем временем под шумок исчез в кустах шиповника.
- И расскажу. Ты боишься.
- Ты охуел?
- Да нет. Дело в том, что я прекрасно знаю, какого черта Филипп вообще привез меня в Пеллу в твое окружение. Он смерть как боится князей Линкестиды, которые разбили македонскую армию, и ждет, что может как обычно, обманом и лестью переманить их на свою сторону. Но он понял, что мы не так просты, как ему кажется, и он решил действовать через тебя?
Александр взял лицо Гефестиона в руку, и приблизил свое, внезапно побледневшее лицо к его лицу.
- Ебать твою Линкестиду, - зло проговорил он, - и только рыпнитесь, отъебу так, что о том, что это и где никто не вспомнит. И это сделаю я, слышишь ты, я сам, а не буду кивать на своего папашу славного былыми сказочными подвигами, как ты, сосунок,
Гефестион зарычал и отпихнул его от себя.
- Что, все? – спросил Александр, - это все что ты можешь мне сказать?
Гефестион бросился на него, и Александр не остался в долгу. Он повалил старшего товарища на землю, проводя его физиономией по земле. Птолемей, Селевк и Пердикка подошли к ним ближе. На лицах у них была написана полнейшая растерянность. Гефестион брыкался, как мог, выкрикивая уже и вовсе странные и непонятные вещи. Он повалил Александра на спину, пытаясь его придушить. Александр ударил его кулаком в нос, кровь из разбитого носа залила его лицо темно пурпурными разводами и закапала на хитон царевича.
Первая кровь не остановила их, и это подсказало мальчишкам, что это совсем не шутка.
- Может сбегать за подмогой? – тихо спросил Протей.
Птолемей пожал плечами, но уже через секунду испуганно выдохнул. Гефестион, разъяренный от вкуса крови на губах и невозможности дышать, наотмашь ударил Александра по лицу, разбивая губу, тотчас получая коленом поддых, задохнувшись, и позволяя заломить себе руку так что едва не хрустнул сустав. Однако он извернулся каким-то немыслимым способом, с грохотом опять ударяя Александра спиной об землю, заставляя вскрикнуть, осколок зуба больно расцарапал щеку изнутри, наполняя рот металлическим привкусом.
Удары сыпались друг на друга с невероятной силой, и отчаянием, вызванным тем, что никто из них уже не мог ни видеть, ни слышать, ни соображать, что происходит. Лишь только помня, что сдаваться нельзя.
- Я тебя убью, - прошипел Александр, оглушенный ударом в висок. Гефестиону показалось что его как он был, живьем врыли в песок прямо на дороге, или по крайней мере попытались это сделать.
Протей с Пердиккой бросились за помощью, не разбирая дороги, и громко крича. Птолемей попытался оттащить Александра от Гефестиона, но получил случайный удар в пах, ему так и не удалось понять от кого, ибо до конца драки он провалялся в пыли на боку в невероятной задумчивости схватившись обеими руками за собственное достоинство. Селевк подполз к Гефестиону, и попытался схватить его за плечи, но тоже безуспешно, тот вырвался из его рук, в этот момент Александр придавил грудь своего лучшего друга коленом и попытался в свою очередь, его придушить в ответ. Филота подполз откуда-то из-за кустов и как маленькая злобная собачка вцепился зубами в руку Александра, отвлекая его внимание на себя, получая заодно в запале драки по морде, но спасая жизнь Гефестиону. Первыми навстречу побежавшим за помощью юным македонцам попались Леонид и Лисимах, беседующие о чем-то. Педагоги бросились вслед за мальчишками и с трудом, с воплями и тычками растащили сцепившихся клубком друзей, не без помощи помощников Аристотеля и шедших вместе с ними по дороге рабов. С ними вместе откуда ни возьмись прибежал Перитас, и, явно жалея, что пропустил самое интересное, облаял всех, кого только мог, и трижды укусил за жирную и мускулистую ляжку Леонида, который с помощью пары сильных мускулистых рабов с трудом тащил его сопротивляющегося из последних сил хозяина домой.
Аристотель Стагирит уехал прощаться со своим близким другом, поэтому несколько следующих дней Леонид рассказывал им основы ведения горной войны. В общем, стратег из него был никакой, зато в оперативном понимании теории и практики боя ему не было равных. Особенно в тонких и столь важных для них вопросах горной войны. В той, в которой так хорош был Филипп Македонский, царь, не знавший каменных преград в своем движении по объединению балканских племен в единое государство. И горная гряда неподалеку оказалась как никогда кстати. Леонид устроил там изнурительнейшие учения, однако никто и не думал сослаться на слабость, или отлынивать от этой тренировки как-то еще. Все прекрасно понимали, что это та реальность, с которой им рано или поздно придется столкнуться. А Александр вдобавок ко всему, еще и полагал, что лучше раньше, чем позже.
В процессе выполнения первого задания Птолемей повредил колено, и едва не задавил юркого Филоту. По крайней мере, приложил мальчишку ненароком об землю, причем, совершенно случайно. Филота жаловаться не посмел. Александр сказал ему, что не побоится гнева Филиппа и изобьет его до полусмерти самолично, если хотя бы услышит от него хоть слово ябедничания. Филота иногда задумчиво косился на синяки и кровоподтеки на лице и теле Гефестиона и трогал языком пустоту на месте выбитого ударом царевича молочного зуба, мужественно молчал, и полз дальше. Он попросил у Гефестиона прощения по настоянию Александра, ну некоторой степени, нашел способ это сделать, и даже спас его…как мог, и теперь они просто избегали друг друга по возможности, или делали вид, что не видят. Впрочем, остальные Гетайры вынужденно смирились с его присутствием и своеобразием. Только Пердикка разговаривал с ним как раньше, да и Протей прикалывался по-доброму.
Александр съехал по каменной глыбе вниз, матерясь и ободравши бедра и спину об его необточенную временем грубую поверхность. В отместку, цепляясь руками, чтобы смягчить свое падение, он отколупал где-то по дороге от вершины огромного камня до его подножия кусок горной породы.
Леонид чертил палкой на земле свой следующий план.
- Вот вы двое – он указал на Селевка и стоящих рядом с ним юных гетайров, уставших, запыленных и потных, - будете охранять высоту – а стало быть, и выход из ущелья. Вот ваше знамя. Храните, потеряв его, вы проигрываете сражение!
- Так точно. Подразделение, за мной! - сказал Селевк, и побежал занимать высоту вместе с вверенным ему подразделением.
- Ишь ты, какой важный стал. Можно я в него из рогатки стрельну? – спросил Протей, прищурив один глаз и прицеливаясь. За что получил задорный подзатыльник от Леонида.
- Остальные, - продолжал воспитатель Александра, - соответственно должны этот самый штандарт добыть. Сейчас я расскажу вам как, - он поднял палку и собрался начертить схему на земле.
- Не нужно, учитель, - Александр внезапно остановил его руку Леонида, положив руку сверху на его руку.
Леонид недоуменно посмотрел на него, лицо его не умевшее скрыть ни одну его эмоцию возмущенно покраснело в ответ на дерзость непослушного ученика.
- Когда же, наконец, ты поймешь, что перебивать своего наставника, недостойное дело? – угрожающе зарычал на него Леонид, донельзя задетый тем, что он позволил подобное при своих друзьях.
- Прости, - Александр не дрогнул, тон его ничуть не изменился, а остался все таким же вежливым и спокойным, - Ты уже много нам рассказал сегодня. Позволь, я попробую сделать все сам.
- Твоя невероятная дерзость и самомнение когда-нибудь доведут тебя до беды, - все еще испуская пар, словно котел с кипящей водой, сквозь зубы проговорил Леонид.
- Возможно, - кивнул Александр, и отпустил его руку, - Накажи меня, если я вернусь сюда без штандарта Селевка, - он повернулся к учителю спиной, - Пошли, ребята, есть идея.
Гетайры последовали за ним, а Протей исподтишка показал Леониду язык.
Будто нарочно они оказались в этом ущелье одни. Едва не столкнулись, когда спрыгнули в него с южного, пологого, поросшего пожелтевшей на солнце травой холма. Александр посмотрел на Гефестиона, и отвернулся. Гефестион тоже посмотрел на него, стараясь делать это по возможности незаметно. Александр хотел сказать, что он первый сюда пришел, однако не нашелся как. В голове Гефестиона вначале тоже было тесно от фраз, по этому поводу, однако они все вдруг испарились, и юноши просто стояли молча, не глядя друг на друга.
Протей подал условный знак, свистнув откуда-то слева там, где начинался водопад. Гефестион облегченно вздохнул и исчез. Александр с досадой бросил отломанный от серой каменной глыбы камешек об каменную стену, заставив его отскочить себе под ноги. Он подпрыгнул вверх, уцепился за торчащий в почти отвесной стене ущелья камень и подтянулся на руках. Нашел выбоину, чтобы поставить ногу и нащупал рукой еще одну, перенося тяжесть своего тела на самые кончики пальцев правой руки. Левая ладонь, мокрая от пота соскользнула с камня, он чертыхнулся, но успел упереться в него коленом. Вытер руку об хитон, на бедре, повторив попытку уцепиться за отвесную стену, на этот раз более успешно. Он легко подтянулся на левой руке, второй нащупав, наконец, землю на краю ущелья. Александр перекинул ногу через край, и вытащил себя на поверхность, подтягивая вторую ногу и все тело.
Что удивило его с точки зрения открывшегося перед ним вида, так это чьи-то темно-коричневые кожаные потертые сандалии практически у него перед носом. Он поднял голову.
- Гефестион? - Александр подскочил с земли, все еще немного тяжело дыша после своего подъема. Гефестион по-прежнему молчал, он стоял, опустив голову, и держал что-то в собранных в ковшик ладонях. Он подошел к Александру ближе. Черника. Македонец уткнул ладони в грудь Александру, без слов предлагая ягоды. Александр обхватил руки Гефестиона своими ладонями, обжигая простым прикосновением. Гефестион затаил дыхание. Да он попросту и не мог почему-то дышать в этот момент.
Глаза их встретились на долгое мгновение. Серо-синие и медово-ореховые, и серые глаза казались темнее карих, они теперь будто бы вообще не пропускали солнечный свет, может дело было в резко расширившихся зрачках, но они казались почти черными сейчас. У Гефестиона поползли мурашки по спине, от безотчетного животного страха, который он испытал однажды, при виде солнечного затмения. Он быстро отвел взгляд, заметив, как на шее у Александра дернулась жилка. Александр сжал его руки крепче. Гефестион лихорадочно вздохнул, он внезапно проклял всю чернику на свете, потому что она мешала ему сейчас схватить своего возлюбленного обеими руками, и прижать к себе, сжать его в своих объятиях крепко-крепко, чувствуя его дыхание, ощущая биение его сердца своим сердцем.
Будто поняв это, Александр внезапно сделал то, чего Гефестион от него ожидал менее всего. Он наклонил голову и прикоснулся губами к его ладоням, беря ягоды прямо из его рук. Медленно глянул исподлобья на Гефестиона, с насмешкой в светлых глазах, склонился к его рукам еще раз. Поднял голову, усмехнулся хищно.
Гефестион смотрел на него, раскрыв рот, долгое время, не в силах бороться с победившими его чарами. Он даже пытался что-то сказать, но, надо сказать, безуспешно. Он с трудом проглотил слюну, кадык его дернулся нервно, потом молча, ничего не говоря, разжал руки, заставив ягоды упасть на землю, схватил Александра в руки и прижал к себе, целуя измазанные соком ягод губы, и не замечая, что сдавил его в собственных объятиях едва ли не заставив его кости захрустеть, впрочем, Александр, кажется тоже не обращал теперь на это никакого внимания
- Эта… - внезапно высунулась с той стороны склона взъерошенная голова черноглазого Протея, - мы уже засунем сегодня знамя в жопу Селевку, или как?
 
 
***

 
Может быть, они поступили не так радикально, как предлагал Александру его молочный брат, но знамя они все-таки добыли, обманным маневром выманив охрану на себя и ударив сзади. Александр вручил знамя Леониду сияя как будто бы только что собственноручно покорил Персию. Леонид пробурчал что-то подобающее, вроде как не пристало юноше так собой гордиться, но и сам был горд за своего воспитанника ничуть не меньше.
Над Миезой взошла полная ярко-желтая луна. Громко стрекотали цикады, свежий ветерок врывался в комнату, целуя все еще горящую от бегания по горам, горячей ванны и умелого массажа кожу, не столько спасая от усталости, сколько рождая в юном теле совсем другие и более жаркие желания. Александр лежал на невысокой своей постели, сложенной из нескольких тюфяков, сваленных друг на друга и покрытых шкурами и покрывалами. Он читал лежащий перед ним свиток, точнее, пытался читать. Мысли его то и дело возвращались к сегодняшней тренировке. И отнюдь не проблемы отъема знамени у Селевка занимали его сильнее всего в этот момент.
На улице раздался свист, и он едва успел повернуть голову, как в его окно ловко подтянувшись на руках, кувыркнулся Гефестион:
- Не хотел пробираться к тебе через твоего Минотавра, - объяснил он, кивая головой в сторону комнаты Леонида, - сожрет живьем и не подавится.
Александр улыбнулся его шутке, но промолчал, опустив глаза, странным образом не зная, что сказать. Гефестион понял это по-своему. Он прыгнул на невысокое ложе, и, встав на четвереньки, чмокнул Александра в поясницу. Потом впился в бархатистую кожу зубами и смешно зарычал.
Александр дернулся под ним, резко поворачиваясь, и заставил Гефестиона испуганно отпрянуть, в шоке от неожиданной и непонятной реакции. Смуглый юноша сел на пятки, в полном недоумении глядя на своего друга. Молодой царевич подскочил на кровати распрямившейся пружиной вверх, бросился на Гефестиона, тот уже не знал теперь чего и ждать. Он весь сжался внутренне, когда чувствовал, как сильные руки взяли его шею в замок.
Очнулся Гефестион только в тот момент, когда понял, что уже лежит, вытянувшись прямо на обнаженном теле его любимого Александра, с хитоном, задранным до самых лопаток, и с его руками, обхватившими поперек спины, так что он едва мог дышать, но зато, как нельзя лучше мог чувствовать настроение Александра.
- Напугал…бля, - вздохнул он с облегчением, и впился зубами в полную нижнюю губу и принимаясь ее ритмично посасывать.
Александр гладил его спину, медленно и нежно, вверх и вниз, буквально высекая искры каждым своим движением. Гефестион вскоре вынужден был отстраниться, уперевшись руками в грудь Александра, чтобы это не закончилось слишком быстро и неожиданно. Тем более что ему было чего опасаться.
Он видел, что Александр нахмурился. Гефестион осторожно взял его голову обеими руками чуть сзади, зарываясь пальцами в золотистых волнах, со сверхъестественной нежностью касаясь губами складочки, образовавшейся между густыми, выгоревшими бровями, и замер. Он не знал, что он делает, но он молился, чтобы эта секунда длилась вечность. Легкими поцелуями Гефестион покрывал лицо Александра, лоб, нос, глаза и щеки, старательно отклячив собственный зад, для того, чтобы ненароком не коснуться тела Александра своим возбужденным членом. Или не дай бог, тому не пришла бы в голову идея коснуться его самому.
Александр, как видно, понял причину смены его поведения, а потому просто лежал теперь обреченно, осторожно сжимая мускулистое предплечье. Хотя, ладонь его была невероятно горяча, и, как подсказывали Гефестиону его собственные губы и руки, его трясло словно в лихорадке. Он будто бы сдавался ласковым губам и рукам Гефестиона, забывая обо всем на свете, покоряясь его нежности, плавился, словно металл в огне его любви, и Гефестион подумал, что скорее умрет, чем позволит ему когда-нибудь это забыть. Потрясенный, жадно внимающий ту ответную реакцию, что он вызывал в нем, македонец будто бы забыл о собственном возбуждении, или точнее, оно вдруг стало для него не таким уж и важным, туман, опустившийся на его разум, на его глаза и уши, не пропускал больше ничего кроме этого чувства, ощущения любимого и любящего в ответ тела в своих руках. Он медленно поглаживал плечи, грудь и живот, вниз и вверх, выше снова, ладонями с нажимом по соскам, по плечам и шее, едва касаясь, и снова вниз.
Мокро до щекотки засосал нежную кожу за ухом, и с удивительным сладострастием спустился по горячей ароматной коже к тому, что манило его теперь более даже чем полуоткрытые покрасневшие пухлые губы.
Он схватил его ртом, подпирая бедро рукой и закидывая на плечо. Царапнул зубами по коленке, внутри бедра и языком наверх. Он едва удержал бедра Александра на месте, губами приникая к прижавшимся к телу яичкам, он помог себе рукой, поддрачивая ствол, добавляя стимуляцию в помощь своему языку, быстрыми движениями обводившему налитую головку члена друга. Лаская все настойчивее, слаще и сильнее, заставляя его биться и трепетать, настойчиво и умело, заставляя Александра кончить ему в рот. Он продолжал целовать его член, ощущая угасающие толчки страсти. Однако, вскоре ему пришлось отметить, что мало что изменилось в объекте его ласк в связи с первым оргазмом. Гефестион сжал его в ладони, оглядел внимательно и констатировал факт:
- Не падает, - задумчиво сказал он.
Александр приподнялся на локтях, и внимательно посмотрел на свой блестящий в свете лампады, бодро стоящий хуй.
- Тебе не повезло, - не менее задумчиво ответил он Гефестиону.
- Да нет, мне, как раз, повезло, - сказал Гефестион, глаза их встретились, в упор, и в глазах обоих читался странный вызов. Это заставило их расхохотаться.
Они бросились в объятия друг друга, короткая борьба их, перемежаемая звонкими поцелуями, куда получится, и смехом закончилась так, как и должна была закончиться. Теперь они ласкали друг друга одновременно, лежа на боку. Александр ничем не желал ему уступать, и заставил желание вновь начать пожирать их своим жадным огнем. Он облизал живот Гефестиону, скользнул языком по волосам на лобке. Гефестион дернулся, вцепляясь пальцами в бедра Александра. Горячие губы, ласковый язык, ладони, подхватившие его яички снизу. Гефестион застонал, хватая ртом воздух от охватившей его истомы, Александр был очень настойчив и ему пришлось закрыть глаза, презрев свое желание наблюдать дальше за пылающими щеками, за зажмуренными глазами и за чертовой жилкой на шее, бьющейся в такт его движениям на нем.
Гефестион чувствовал, как кровь шумит в его ушах, и лишь силы воли просил он у Афродиты, чтобы вернуться к тому, что он, по его мнению, должен был делать. Богиня любви оказалась к нему милостивой, недаром его назвали в честь ее божественного супруга, и он смог возвратить Александру подаренные им ласки. Он рванул его бедра на себя, заставляя переменить позицию, так, что теперь Александр лежал прямо на нем, головой к его ногам. Таким образом, колени его возлюбленного оказались по обе стороны от его головы, и ничего лучше для себя в данном случае Гефестион придумать не мог. Он старался, как только позволяли ему силы, он приподнялся выше, и он сосал и лизал как только мог, еще выше, касаясь его так, как он полагал никто еще не мог бы.
Александр выгнулся под его жадными ласками, вскрикнул и упал, цепляясь зубами за его мускулистое бедро, и это послало их обоих далеко за грань наслаждения, и лежать долго, молча, чувствуя следы страсти своими разгоряченными телами.
Они заснули рядом на ложе Александра, забыв разжать объятия до самого утра. Они не говорили об этом после никогда, но никто из них не был уверен, либо им приснилось, либо они все-таки занялись любовью еще раз.
Утром пришел Лисимах, высокий и бледный, и слишком мягкий и добрый по отношению к царевичу, по мнению Леонида. Александр вышел к нему уже полностью одетый и бодрый, несмотря на раннее утро.
- Мой Ахиллес! – радостно приветствовал Лисимах Александра, целуя в лоб.
- Как дела, мой Феникс? – ответил Александр, традиционно, в шутку, как было заведено у них уже давно, называя своего воспитателя по имени учителя Ахиллеса, последовавшего за своим возлюбленным учеником в Трою.
Александр приказал рабам подать разбавленного водой вина и лепешек на завтрак. Лисимах улыбнулся про себя его хозяйским манерам. Как только Филипп отослал его из дворца в Миезу, в маленьком деревянном домике, со своими собственными рабами, Александр внезапно почувствовал себя хозяином дома, да и вообще, в последнее время он сильно изменился.
- Смотри, что подарил Аристотель. Он сделал ее специально для меня, - сказал Александр, протягивая ему свиток.
- Великая вещь, - сказал Лисимах, аккуратно, словно святыню, чуть ли не дыша, разворачивая свиток и глядя на стройные ряды рукописных букв, - и воистину достойное ее воплощение, если мне представится такая возможность, я обязательно передам свое восхищение Аристотелю Стагириту.
- Да, - Александр улыбнулся едва-едва, одними уголками губ, Лисимах жадно впился глазами в его черты. Знакомые и незнакомые одновременно. Они вроде бы и остались теми же, и непослушная копна вьющихся волос цвета спелой пшеницы, и капризный рисунок губ, и высокий лоб и сияющие, будто бы подернутые влагой глаза. А с другой стороны, они вроде как бы изменились. Линия подбородка стала жестче и мощнее – и более не вызывала ассоциации с девичьим личиком. Глаза потеряли свою чистоту и прозрачность, и разглядеть что-то в их серебристой заводи теперь уже не представлялось возможным. Мягкие раньше как казалось порой, избалованные, и порой даже казалось, безвольные губы слегка кривила теперь жесткая и чуть циничная насмешка. Не отпугивающая злой язвительностью, нет, однако заставляющая понять что то что он позволяет увидеть вам – это лишь верхушка айсберга, и заставляющая лишний раз подумать, стоит ли говорить ему все что задумал, или нет.
- Лисимах, - сказал Александр, - ты смотришь на меня так внимательно, будто покупаешь раба на невольничьем рынке, - усмешка его стала шире обрисовывая ямочки на щеках, - может мне снять всю одежду, чтобы ты смог поточнее сделать свой выбор?
Лисимах рассмеялся и положил свиток обратно на стол.
- Ты сильно повзрослел, - сказал он.
- О да, я надеюсь, - Александр обошел стол кругом и водрузился на него сверху, забросив на него ногу, согнутую в колене, и повернулся лицом к Лисимаху.
- Даже не знаю, позволено ли мне будет все еще сказать, что это неприлично, сидеть на столе, - улыбнулся Лисимах, похлопав царевича по коленке, не в силах не отметить, как окрепли мышцы на его теле.
- Да, разумеется, - кивнул царевич, не меняя своего положения, Лисимах вновь увидел ямочки, - другое дело, - добавил Александр, беря в руки свитки с Илиадой, - наверное, я сам решу, следовать ли мне вашему мудрому учительскому совету, или же идти путем собственных ошибок.
Они рассмеялись оба, Лисимах покачал головой.
- Знаешь, что не перестает меня поражать в Гомере? – через минуту проговорил Александр, - подумать только, ведь с того времени, как Гомер написал ее, прошла целая вечность, более тысячи лет. А я читаю,…и…я чувствую то же что они, я понимаю, как они любят, страдают, совершают невероятнейшие подвиги, являясь образцом человеческой чести и достоинства для каждого из тех, кто живет сейчас. Они живы и понятны нам, спустя тысячу лет. Они живы в нас, мой Феникс, пускай их уже нет, фактически они бессмертны.
- Гомер великий художник, - начал было Лисимах, но Александр не дал ему договорить.
- Да, разумеется, но я сейчас не об этом, - он соскочил со стола и принялся нетерпеливо расхаживать по комнате туда обратно, - Каким надо быть, чтобы стать таким как они? Что нужно сделать, чтобы остаться в памяти людей на тысячелетия?
- У них просто не было выбора, - сказал Лисимах, подпирая уже начавшую седеть голову рукой и прикрывая тонкие губы на гладковыбритом лице указательным пальцем. Прищуренные глаза его заблестели, - Их натура не позволила бы им сделать другой выбор. Они были приговорены стать героями и легендами для человечества, и готовы были заплатить за это любую цену, какой бы высокой и какой бы страшной она ни была.
Александр внезапно остановился и глянул горящими глазами на воспитателя.
- Я вижу, - сказал Лисимах, - я смотрю на тебя сейчас и вижу. Тебе судьба тоже не позволит выбирать, мой Ахиллес, - сказал Лисимах. Ты бы заплатил вперед, если бы это было возможно.
Александр быстро опустил глаза, чтобы спрятать обуявшие его чувства, однако яркий румянец, разгоревшийся на щеках, выдал его с головой.
- Как твой Патрокл? – Лисимах предпочел сменить тему. Александр вместо ответа потер синеватый верх высокой скулы, - О, я вижу, у вас все в порядке, - усмехнулся воспитатель.
 
 

Глава 3



Они прорывались по левому флангу противника. Правый фланг обороны разбил их атаку всмятку, раскидав по полю перед кипарисовой рощей как слепых котят. Гарпал  совершенно готов был сдаться еще час назад, но Александр ему не позволил. Он кинул им в подмогу пехоту молодого симпатичного Кратера, простолюдина с неплохими талантами и невероятными амбициями. И им удалось на немного сдержать боевой дух подразделения, собрав его воедино вновь. Сам Александр носился с одного края сражения на другой, загнав уже вторую лошадь, пиная своих юных полководцев, как только мог, и моментально перегруппировывая силы в ответ на неожиданные выпады Пармениона. Они оттеснили противника от центра сражения, но окончательно пробить оборону так и не могли.
Филипп расположился на поросшем жухлой травой холме неподалеку, с высоты птичьего полета наблюдая за учениями. Кажется, должна была поменяться погода, потому что похолодало и старая рана, изуродовавшая его колено в сражении, ныла невероятно. Он положил вытянутую ногу на стул, поставленный рядом с его креслом, позволяя придворному врачу наложить на нее остро пахнущую повязку из пчелиного яда. Аттал сидел рядом, прямо на земле и задумчиво посасывал спелый апельсин, потому что ему было лень отломать от него дольку, день был жаркий, и после сытного обеда его разморило.
-  Александр. Вот же носится, шайтан, - причмокивая, сказал он, вытирая сладкий сок, потекший у него по подбородку, - меня укачивает.
   Филипп расхохотался.
- Шила в жопе не утаишь.
  Лицо Леонида, сидящего на холме чуть пониже царя и его свиты, вместе с Лисимахом, раскраснелось от волнения. Сидеть спокойно он не мог. Он подскакивал, кричал, махал руками и в волнении грыз ногти. Седоватые волосы его растрепались и торчали во все стороны как у Медузы-Горгоны, а хитон, кажется, извернулся задом наперед и наизнанку от его несчастных ерзаний. Разумеется, он болел за своего ученика. Да и он сам, в некотором смысле сдавал сейчас экзамен. Лисимах застыл от волнения, и смотрел в одну точку. Только губы его порой едва заметно шевелились. Он то ли разговаривал сам с собой, толи молился.
- Ему бы еще столько же мозгов, сколько у него энергии и, и заплачет все разумное человечество, чует мое сердце, - шутливо вздохнул Аттал, и растянулся на земле, под натянутым тентом.
- Аристотель его хвалит, - хмыкнул Филипп. Кажется, ему все-таки удалось отвлечься от пульсирующей боли в колене, - не правда ли, друг мой?
>Аристотель встал со своего камня, по левую руку от Филиппа, где он вместе со своим другом, Антипатром обсуждал насущные дела, и вообще, казалось бы, здесь не присутствовал, и подошел к царю ближе.
- Юное поколение нужно воспитывать в строгости, - сказал он, улыбаясь,- Но твоего сына, Филипп воистину мне послала сама Судьба. Нам всем послала судьба. Добрая ли, злая ли, не знаю. Но не на ум его мне стоило бы жаловаться, только не на его ум. Он горд, горяч, порывист, с норовом, внушающим ужас даже персидскому бешеному жеребцу, и в сущности неуправляем, если только ты не сможешь убедить его в необходимости сделать что-то - Филипп с Антипатром рассмеялись, - однако размышления его меня порой пугают даже больше, своей   спокойной взвешенностью и   глубиной, не свойственной юному возрасту. Я бы даже сказал, что мне порой кажется, что ему открыта метафизическая природа таких вещей, куда мы, ученые даже и не пытались пока заглянуть из страха перед тем, что может нам открыться. А он бесстрашен, и Космос будто сам награждает его за это бесстрашие, доверяя недоступные другим тайны.
  Аттал фыркнул и   с громким чмоканьем облизал пальцы. Он помахал рукой рабам, которые бросились к нему, неся золоченое блюдо с водой, полотенце, и чашу с разбавленным водой вином. Филипп посмотрел на него и усмехнулся. Тем временем Аристотель продолжал, задумчиво глядя вдаль на стройные ряды войск Александра.
-   В сущности, я давно уже не учу его ничему с точки зрения образования, скорее, даю какую-то информацию, которую он впитывает моментально, подобно губке, со всех возможных сторон, я скорее строю в его сознании рамки, которые могут помочь ему совладать с тем хаосом стихии, который бурлит у него внутри. Воистину, Филипп, царь мой и друг, твоя идея учить его в эллинской традиции была гениальна, ибо такая сила в руках варвара была бы губительна для всех.
- Аристотель, - капризно надул губы Антипатр, - Да ты просто в него влюбился...
Мужчины громко расхохотались, заставляя Аристотеля прикрыть рот рукой в перстнях, скрывая невольную улыбку. Опровергать слова Аттала он не стал.
 Филипп покачал головой, все еще смеясь, но, тем не менее, сияя от гордости за те слова, которые он сейчас услышал о своем сыне.
- Аристотель, хочешь вина? Антипатр?
Разумеется, никто из них не мог бы отказаться.
- Неразбавленного, - скомандовал Филипп рабам, - не буду я пить за здоровье сына этот греческий компот для новорожденных.
   Тем временем ситуация на учебном поле боя резко изменилась в пользу Пармениона, и это стало видно даже невооруженным глазом.
- Кажется, наши выигрывают! -  довольно покачал головой Аттал
- Ключевое слово, - Филипп с шумом выпустил воздух сквозь зубы от боли, причиненной неосторожным движением, когда он опустил ногу на землю - «кажется», Аттал.
- Да ты даже не смотришь, царь, - пожал пухлыми плечами Аттал, - Вон смотри, мой родственник на высоте!
- Парменион всегда на высоте, - сказал Филипп, - Он великий воин. Думаю, он простоит долго…достаточно…долго.
- Уж не хочешь ли ты сказать… - Начал Антипатр стоящий за его плечом и опирающийся на спинку его высокого кресла.
-   Как я могу знать? Я лишь могу молиться Аресу, - спрятал ухмылку в бороде Филипп, и отбросил надкушенный персик в траву, привлеченный более интересным на его взгляд зрелищем. Произошло и вовсе странное. По знаку Александра, атаки по обеим флангам прекратились и отошли назад. Атакующие со стороны Пармениона поддались по середине, тем не менее, неумолимо и постепенно захватывали агрессивного противника в кольцо по краям.
- Мы победили да, мы победили, - радостно воскликнул Аттал.
Филипп помрачнел и в сердцах ударил об землю пустой чашей из-под вина. Одновременно с этим над полем боя прозвучал военный сигнал. В ту же секунду из-за перелеска вылетел отряд. Кони мчались по полю, поднимая тучи пыли, превращая всадников в едва различимые очертания. Лето выдалось засушливым. У самого побоища отряд разделился надвое, ударяя с обоих флангов одновременно. Филипп присвистнул от удивления, когда командир отряда остановил коня и  махнул мечом. В свете яркого солнца сверкнул изогнутый фессалийский шлем Клита.
- ЗА МНОЙ! – закричал Александр хрипло, уже не в первый раз сорванным за сегодня голосом. Песок уже, казалось, просто врос в кожу и в глаза, засыпал переносицу и раздирал глотку до крови. Черт это уже просто было невыносимо, выдрать бы уже этот нос к чертям собачьим. Он послал Буцефала в самый быстрый галоп, который было только возможно. Если им не победить, так он хотя бы протаранит Пармениона своей головой.
      Гетайры с криком бросились за ним. Гефестион в полуобморочном от усталости состоянии вцепившись зубами в стриженую гриву своего коня, распугал защитников своим безумным видом. Ему давно все надоело, и он давно бы уже свалил куда-нибудь и залег в засаду, как ему и случалось поступать порой на учениях, за что Птолемей с Протеем над ним постоянно глумились, но теперь он боялся ударить в грязь лицом перед Александром. Его возлюбленный и друг, его верный Патрокл просто не мог оказаться трусом или лентяем, просто не мог бы. Гефестион скорей бы теперь умер, чем смог позволить себе не оправдать ожиданий Александра. Македонский князь вспомнил, как они посмеивались над Аристотелем с его высокопарными высказываниями о любви между мужчинами, которая облагораживает и способствует личностному росту. По правде говоря, они не задумывались над тем, что он имеет в виду, их сошедшие с ума от гормонального взрыва тела подразумевали под этим словосочетанием нечто другое, и гораздо более захватывающее, чем морализаторские измышления придворного мыслителя.   Кто бы мог подумать, как он окажется прав. Птолемей несся, выпрямившись рядом с ним, следом за ними, увлеченный рыжий новичок Гарпал, Селевк и Пердикка, за ними Филота, Протей, недавно примкнувший к ним восемнадцатилетний Марсий, столичный уроженец и романтичный Леоннат с родинкой над верхней губой.
   А следом за предводителями и вся колонна из шестидесяти четырех молодых воинов, названная турмой Александра,  рвалась вперед, постепенно на автомате выстраиваясь в ровный треугольник, вершиной которой служил Александр. Гетайры подстраивали шаг коней, равняли дистанцию, словно бы собираясь воедино из мелких, слабых, разрозненных частей, становясь монолитом, соединяясь вместе становясь монолитным живым существом, одним творением и единой вселенной, подчиняющейся одним и тем же законом метамеханики. Каждый из них думал одинаково, чувствовал одинаково, и даже дышал в едином ритме.
    Части Клита пробили крылья Пармениона в ту же самую секунду, как Гетайры прорвали оборону Пармениона идеальным клином, мечтой самого бога войны Ареса, вырываясь на площадь прямо перед македонским царем, совершая свой коронный поворот.
  Филипп вскочил с воплем, опрокидывая кресло на Аттала, не обращая внимания ни на его протестующие вопли, так красив и эффектен был этот прорыв. Лисимах с Леонидом бросились в объятия друг друга, позабыв про профессиональную и давнюю неприязнь. Филипп схватил за плечо Аристотеля, выкрикивая восхищенные фразы, которых из-за общего гомона было уже не разобрать  на расстоянии меньше локтя.
     Взмыленный Буцефал, выбивая копытами, комья земли остановился перед двором Аргеадов. Лишь Антипатру удалось сохранить холодную голову в этот момент. Он быстро сбежал с холма к Александру, подхватив полы длинного нарядного хитона и успел поймать его, буквально сползшего с невероятно гордым видом с коня, до того, как у него подогнулись ноги от усталости, старый воин не дал победителю упасть.
 
***
 
 Она отдалась ему вся.
Сразу и не колеблясь, податливостью и ароматом свежесорванного цветка. Он терзал ее, не умея еще контролировать свой пыл и свою силу, не умелыми ласками, но сумасшедшей страстью и невероятно трогательной нежностью  разжигая в ней пожар. Финикийская девушка открыла рот, в тщетных попытках схватить немного воздуха, потому что сильные лапищи царевича сдавили ей грудную клетку едва ли не до хруста. Он вошел в нее, резко, причиняя невыносимую боль и оставляя их обоих в крови. Лептина была девственницей. Поначалу они оба были в шоке, однако Александр, все-таки опешил сильнее. Нет, конечно, теоретически он, конечно, все знал, но при виде   всей этой крови, размазавшейся у него и у нее по бедрам и животу, окрасившей его член, наполовину погруженный в ее лоно, он отпрянул назад, не совсем представляя себе, как можно ебать кровоточащую рану.
    Финикийка, однако, оказалась мудрее. Она притянула его к себе, впиваясь пальцами с острыми ногтями в его бедра, побуждая его вновь войти в нее полностью. Боль растворилась и ушла вместе с кровью, он двинул бедрами, вначале медленно и осторожно, наученный не слишком удачным опытом, но настойчивее и сильнее с каждым разом. Она задышала ровнее под ним, медленнее, потом быстрее, но все более расслабляясь под ним, старательно пытаясь двинуться навстречу. Тем временем Александр, в общем, постепенно понял, что в этом всем, и даже в крови, есть некоторый кайф, пусть даже несколько садистско-извращенный, по крайней мере, мысль о том, что это все сделал с ней его член показалась ему  вполне возбуждающей.
    Он не позаботился в этот раз о том, чтобы довести ее до оргазма. Однако с лихвой искупил свою вину следующим днем. А также днем и еще днем позже. Происходившая из какого-то малочисленного племени, Лептина плохо говорила по-гречески и порой смешила его нелепыми, но точными, по сути, словесными конструкциями и характеристиками. Она была малообразованна, но очень наблюдательна, потому ее фразы всегда попадали в самую точку. Несмотря на уступчивую покорность, в своем роде Лептина была непреклонна и неумолима, она заботилась о нем, и заботилась очень трогательно. Она считала своим долгом служить своему мужчине.
    Она никогда не засыпала первой, не убедившись что ее возлюбленный уже спит. Она часто гладила его волосы, положив голову к себе на грудь или на колени. Заботилась о том, чтобы он не забыл поесть. Она даже иногда мыла его, чем до невероятности смущала мальчиков-рабов Александра, не привыкшим к подобным эротическим откровениям между мужчиной и женщиной. В своей всепоглощающей заботе она даже запугала и самого Леонида, который боялся теперь и слова сказать ей поперек.
    К Гефестиону Лептина относилась как к неизбежному злу. Она была с ним услужлива и любезна и никогда не говорила о нем ни одного дурного слова. Она бегала вокруг него и выполняла каждое его желание, если ее просил Александр. Тонкие темно-коричневые руки ее так и летали над столом, стремясь поднести другу своего мужчины то чашу с водой или вином, то что-нибудь из еды. Только порой странные взгляды выдавали ее, когда она думала, что ее никто не видит, черные глаза сверкали недобро. Гефестион за эти взгляды икоса, от которых кровь стыла в жилах, порой в шутку называл ее Астартой. Он отказывался оставаться с Александром ночью, отшучиваясь, что не хочет проснуться с перерезанной глоткой, павший жертвой гнева Великой Богини.
   Олимпиада заподозрила неладное задолго до того. Женщина, тридцати двух лет, находящаяся в самом пике и расцвете своих сил и амбиций, она тут же почувствовала угрозу, которую таила для нее юная и трепетная любовь ее сына тем более в руках у умной женщины.   Зная, чо он упрям как овен, достойный сын Филиппа Македонского, она поначалу пыталась действовать хитростью.
   Она убеждала его, говорила с ним. Она угрожала ему. Скрыто и довольно явно, предлагая скрыть финикийку с глаз, пока все обо всем не забудут, говорила, что, быть может, это станет единственной возможностью сохранить ей жизнь. Она даже настроила против него его друга, Гефестиона. Однако с Гефестионом Александр как-то поразительно быстро договорился. Спустя несколько месяцев, последствия связи ее сына с финикийской рабыней скрыть стало уже невозможно. Круглый живот Лептины не скрывался никакими складками на гиматионе. Как и светящееся лицо Александра, который едва не носил теперь свою рабыню на руках.
   Олимпиада стала обвинять Гефестиона в том, что, потакая его капризам, он совсем не заботится о благе Александра, на что Гефестион отреагировал очень жестко. Он сказал ей:
- Перестаньте уже ругаться со мной. Вы знаете, что об Александре я забочусь сильнее, чем о ком-либо или о чем-либо еще на свете. *
   И они надолго после этого перестали общаться, хотя до того, практически с самого детства, Гефестион ходил у Олимпиады в любимчиках, несмотря на то, что Филипп его на дух не переносил.
   По Пелле поползли разные слухи.
Внезапно Филипп, стоящий с армией осадой у Перинфа вызвал к себе своего сына, на север. Не объясняя, что и зачем, и Александр спешно покинул Пеллу один, только лишь с несколькими телохранителями.
    Наверное, в Перинфе Александр в первый раз понял до конца, что такое, быть царем. Какие-то два часа так жадно желаемой им битвы, как выяснилось, обходились долгими неделями и даже месяцами улаживания всяких других, мало связанных с этим всем организационных вопросов. Обсуждение и отладка всех нюансов доставки продовольствия занимало три дня из четырех в неделю. Остальное время Филипп делил на общение со своими информаторами, следопытами, встречался с послами, и вообще, по сути, управлял всей своей империей, не выходя из палатки, тем не менее, обладая абсолютным контролем над ситуацией, держа в руках все нити, как паук в своей паутине.
     Филипп так и не объяснил своего решения, как и не объяснял он никаких других, зачем он позвал его в Перинф. Он не дал в командование Александру ни одного отряда, поселил его в палатку неподалеку от своей, просто сказав, что он будет здесь «при нем». Что он делал, там было вообще непонятно, и когда первый шок от новых знаний и впечатлений у него прошел, он понял, то все время пытается прибиться к кому-нибудь, чтобы кто-нибудь что-нибудь дал ему сделать. В общем, говоря прямо, деятельность Александра не вызывала в македонском лагере ничего кроме насмешек.
     Македонцы, которых он видел и знал по учениям и парадам с детства – это было тем, что поразило его, наверное, сильнее всего. Они изменились разительно, почти так же, как и спившийся после тяжелых ранений царь Филипп, по сути сделавших его инвалидом. Они были на вершине сейчас, но их уже тронула печать разложения. Сильные бойцы, они были избалованы количеством побед, и вольностями, которые эти победы за собой влекут, и это начало сказываться на самой дисциплинированной до сих пор и профессиональной армии.
    Он не участвовал в их многочисленных пьянках, обходил стороной их развлечения с плененными и купленными женщинами, некоторые из которых даже шокировали его. Воодушевленные восторгами проведшего в Фивах юность Филиппа по поводу фиванских непобедимых отрядов, состоящих из пар живущих вместе как супруги воинов, соединенные клятвой, что ни один из них не переживет другого, македонцы копировали их как могли.
    Копирование это выражалось у них странно и даже комично.
Они крепко душились, заматывались в разноцветные тряпки, надевали массу украшений на свои руки, и причудливо завивали и украшали свои бороды. Они не стесняясь никого ходили вместе в обнимку. Со смехом цинично насиловали без разбору своих рабов и младших товарищей, обзывая это познанием воинской доблести. Александр никогда не считал себя ханжой, кроме того его темперамент заставил его познать любовную науку довольно рано, но многие картины не вызывали в нем ничего кроме тупого отвращения и тошноты.
   Этим вечером пир был особо буйным. Пара македонцев принялась облапывать его на пиру, и довольно грубо, он отстранился от них, однако, они настаивали, и вскоре он попросту был вынужден покинуть пир, несмотря на возмущение Филиппа.
 Он почти подошел к своей палатке, когда двое вынырнули из тени. Однако от здоровых македонцев не так-то просто было избавиться.
- Дай мне пройти, - спокойно сказал Александр, прямо глянув в разукрашенное лицо.
- Давай провожу, - хмыкнул македонец, дыша перегаром.
- Я не заблужусь, - ответил Александр, - отойди.
Он шагнул вправо, чтобы обойти рыжебородого в синем пеплосе. Однако тот повторил его маневр.
- Нехорошо так обращаться с товарищами, - проговорил другой, обходя его сзади. Говорил он со смехом, однако в голосе его слышалась явная агрессия, несмотря даже на то, что язык его сильно заплетался, и он пьяно шепелявил.
- Я сказал, отойдите от меня, - сказал Александр тихо, - оба.
- Да брось ты задаваться, - македонец схватил его за предплечье, дергая на себя.
 Александр выдернул руку и оттолкнул мужчину от себя. Когда его попытался схватить второй, он получил неожиданно болезненный удар поддых. Александр отпрыгнул в сторону и схватился за меч, ожидая нападения. Которое последовала вскоре от двух разъяренных македонцев. Они со звоном скрестили мечи.
Клит появился совершенно неожиданно. Пнув под зад коленом рыжебородого, плешивого он оттащил за шкирку,
- А ну стойте,   а то я вас под трибунал отдам, нашли развлечение,...
Ему удалось немного отрезвить нападавших. Мужчины застыли и повернулись к нему.
-   Клеандр, Аресий,... Пррроваливайте отсюда, суки, пока живы, и пока я добрый - рявкнул Клит рассерженно, - вы что, не слышали, что вам сказал Александр.
Он ударил наотмашь Аресия напоследок кулаком по физиономии и грубо обматерил. Александр медленно убрал меч в ножны, лицо его было непроницаемым, и пригласил Клита войти. После него он и сам проследовал за ним вглубь своей походной палатки. Они оба молчали некоторое время. Александр устало вытянулся на сложенной вдвое шкуре на тюфяках в середине шатра, изображающих кровать.
- Спасибо, - сказал он Клиту, глядя на песочную натянутую ткань над собой - спасибо тебе, Клит.lang=EN-US>Ей богу, я бы их убил.
- Ну да, ну да, я так и понял, - хохотнул Клит, подходя к Александру и присаживаясь на его ложе.   – Потому и появился. Спас жизнь товарищам, -  хмыкнул он.
- Они издеваются надо мной. Потому что я не с ними, – сказал Александр серьезно, - а я не хочу смотреть на то, как они измываются над мужской честью. – Он приподнялся на локтях, повышая голос в возмущении, его слова стали резкими и будто бы подчеркнутыми -   Они должны быть самой победоносной армией во всей Ойкумене, а они ведут себя как шуты. Эти бороды с локонами и цветочками, и накрашенные губы,... манеры портовых шлюх, и это цивилизованные эллины-завоеватели, гордость Македонии. Великие воины – ничтожная пародия на фиванских педерастов.  Филипп и его гетеры. Не этому меня учили, не на этом примере я учился и рос, и я не потерплю такого унижения для великой армии.
   Клит промолчал, опустив глаза.
- Ты думаешь иначе? – переведя дух, и несколько успокоившись после своей тирады спросил Александр.
- Эй, ты, - шутливо возмутился Клит, - здрасьте, приехали. Кто учил тебя ходить, ты помнишь, а? Кто таскал тебя у себя на загривке? Да ты на мне всю Македонию проскакал? У кого ты мог этого всего набраться? У своего сказочника Феникса – Лисимаха? Или у толстого мужлана Леонида? Кто учил тебя драться? Кто учил тебя выживать, когда это попросту невозможно? Кто сделал тебя тем, кто ты есть, кто тебя сделал воином, а? Дядя Клит, повтори, Дядя Клит.
- Дя-дя Кли-и-ит – старательно повторил Александр с сильным и демонстративным македонским акцентом, и в шутку ударил коленкой по спине Клита. Обычно он говорил только на классическом греческом, и позволял себе перейти на македонское наречие только наедине со своим   Клитом, ну и может быть еще тогда, когда особенно выразительно ругался. Клит звонко хлопнул его по голому бедру в ответ:
- Ладно, мой барашек, я все-таки верю в то, что ты найдешь способ, как донести это до нашего царя, потому что мое сердце истекает кровью не меньше твоего.
 Клит встал, поправляя оружие. Стройный и подтянутый, с черными волосами и густыми бровями, классическим профилем, он и вправду в своей кирасе выглядел будто бы воин, сошедший с троянских фресок. Александр смотрел на него с неприкрытым восхищением. Клит внезапно обернулся, беспокойство тронуло морщинами его моложавое лицо.
- Может быть лучше остаться с тобой? – спросил он быстро.
- Не надо, я в порядке, Клит, - сказал Александр, и Клит повернулся, чтобы уйти - или нет, лучше останься, - Александр внезапно передумал, - Не  так-то весело быть все время одному. Да и пусть они считают, что у нас что-то серьезное, так им будет проще.
 Клит покачал головой, отбрасывая оружие в сторону и стаскивая через голову кирасу.
- Подвинься, шалопай – с ухмылкой сказал он.
- До чего я дожил, - Клит растянулся рядом с Александром в одном хитоне, зевая во весь рот - я старый, седые волосы уже на голове, радикулит заработал в далеких походах, а изображаю любовника собственного почти что сына. Мало того что любовника – так еще и изображаю.
 Александр рассмеялся и повернулся на бок, подпирая голову кулаком, глядя на Клита.
- Нет у тебя седых волос, Клит. Тебе тридцать три года, и ты не старый.
- Доживи до моих лет, - буркнул Клит, поворачиваясь на бок, к нему лицом, и сложив руки на груди.
 Глаза Александра сузились внезапно как у большого кота.
- Думаешь? – быстро спросил он.
- Думаю что? – переспросил Клит, почесывая грязноватыми ногтями предплечье.
- Ты, правда, думаешь, я доживу? – буднично и с какой-то странной усмешкой повторил свой вопрос Александр.
- Боги накажут тебя и меня за эти разговоры, - недовольно пробормотал Клит, резко отворачиваясь от Александра, ложась на другой бок, - и вообще, кончай болтать, пора спать. Вместо этого Александр у него за спиной, сел, скрестив ноги, и задумчиво оперся локтями о бок Клита.
- Я не об этом, - сказал он, как обычно у него бывало, если слова собеседника не входили в план его беседы, он попросту пропускал их мимо ушей, будто бы их не существовало вовсе, - Смотри, Клит. Ахиллес стал героем, когда ему еще не было восемнадцати, Геракл был молод почти мальчик, когда совершал свои подвиги, в общем, я постоянно думаю об этом. Клит. Клит. Мне уже шестнадцать, а я не сделал еще ничего. Я только одного постоянно боюсь. Я боюсь не успеть.
- Зевс Великий, я всегда говорил твоей уважаемой и обожаемой мной матери, что Лисимаха надо четвертовать за эту фигню, которую он вбил в твою наивную голову, - простонал Клит.
- Это не фигня, - возмутился Александр, и перевернулся ногами к импровизированной подушке, выпрямляя одну ногу.
- Хорошо, эту не фигню, - хмыкнув, поправился Клит, -  ну что ты скачешь по одеялу, как блоха? Вот подожди, поучаствуешь в настоящем сражении, понюхаешь кровь, попробуешь внутренности врага на вкус и  поймешь цену всем своим романтическим фантазиям.
  Александр опять резко повернулся, с силой ударяясь головой о свернутое покрывало вместо подушки.
- Я готов! – бодрым голосом отрапортовал он Клиту, закрыл глаза и моментально отключился. Клит еще полночи ворочался и чертыхался, сон никак не шел к нему.
Утром они пошли в обход, отряд из двадцати македонцев под командованием Клита и некоего Тимандра, старого македонского воина, его друга. Лошадям было не пройти по бурелому, и они отправились пешком, с копьями и мечами наперевес. Они подобрались к западной стене осажденного Перинфа, и попали в засаду, устроенную им защитниками города.
  Они убили двоих сразу же, меткими стрелами из за кустов.
Защитники крепости окружили их, кидаясь в рукопашный бой, мгновенно разделив их маленький отряд на три неравные части, не давая им возможности как-то взаимодействовать.
Александр немедля бросился в бой. На ходу выхватывая меч и размахивая им. Он с яростью пронзил своим оружием перинфца, схватившего за бороду македонца, который вчера спьяну так настойчиво предлагал ему свое бесценное общество, просто чудом спасая ему жизнь.  Еще двое бросились на него с обеих сторон, со звоном скрещивая с ним мечи. Он пнул одного в живот ногой, второму перерезал сухожилия на ноге, со свистом разорвал глотку, уворачиваясь от фонтана крови брызнувшего в глаза. Тот, раненый в ногу в ярости замахнулся на него своим оружием, и Александр в ярости, ослепившей его на мгновение, рубящим движением едва не лишил его руки, заставляя ее болтаться на сухожилиях, солдат закричал надсадно, так, что едва не лопнули барабанные перепонки, и Александр одним движением своего меча лишил его жизни.
   Царевич бросился в образовавшийся коридор к большей группе окруженных македонцев, ничего не видя вокруг кроме врага, движения которых показались ему как будто бы замеленными и поразительно четкими от невероятного выброса адреналина, выгрызая себе путь, буквально копьем и мечом.
Лучник, взобравшийся на камень нацелился прямо на него, Александр резко присел, пропуская первую стрелу и поднимая с земли брошенный кем-то дротик и с силой метнул копье в противника, пронзая его тщедушное тело насквозь.
   Когда все закончилось, Александр наклонился вперед, опершись о колени, тяжело дыша. Пот стекал ручьями по его лицу и шее. Он потер глаза, но стало еще больнее, когда пот попал в глаза. Надо же вот он и убил человека. Нескольких, если сказать точно. Не  издалека, пуская стрелы, не на коне, а стоя с ними лицом к лицу. Он старательно искал в себе подобающие моменту чувства, о которых ему так много говорили старые воины. Он их не нашел. Может быть,  дело было в обыденности происшедшего, может быть в том, что у него просто не было выбора, а может быть, это просто был слишком сильный шок. Но даже позже, когда он пытался вспомнить, это никогда вспоминалось ему как первая смерть, которую он воспринял как принятую кем-то от его рук.
- Они сбежали! – послышался македонский возглас, который подхватил целый ряд голосов, - мы победили! Александр!
  Он обернулся и подошел к соратникам, они смотрели на него как-то странно, с выражением удивления и восхищения. Они уже подходили к лагерю, когда Тимандр, старший, с седоватой коротко стриженной бородой и начищенных доспехах, внезапно проговорил ему.
- А ты молодец. Если бы не ты мы бы не увидели завтрашнего восхода, - он похлопал юношу по руке.
 Александр улыбнулся и пожал плечами.
- Да я вроде делал то же что и вы, - хмыкнул он.
- То же что и мы, - захохотали македонцы, - да уж, то же что и мы. Да ты их десяток уложил!
- Я обязан тебе жизнью, Александр, - вчерашний неудачник ухажер Клеандр уважительно приблизился к нему, ступая чуть поодаль. - Ей богу, ты как начал размахивать своим мечом, врываясь в самую гущу сражения, так я думал что у тебя десять рук!
-  Скажи, Александр, а ты часом не скрываешь нам свое имя? Тебя зовут не Арес? – спросил другой, забросив щит себе за спину, - мне рассказывали, что в бою он выглядел именно так.
   Македонцы вновь принялись хохотать, сгибаясь пополам, а с ними и Александр, порой останавливаясь, чтобы стереть появившиеся на его глазах от смеха слезы. Когда их истерика несколько поуспокоилась,   Александр подошел ближе к Клиту и Тимандру, возглавлявшим отряд.
- Их было в два раза больше чем нас, - тихо проговорил он, - а разведка ни сном ни духом. Надо удвоить рейды, а то не ровен час, они перережут нас поодиночке.
-  Осажденные нервничают, - сказал Клит, -  раньше они никогда не выпускали за стены города такие большие отряды.
 Александр покачал головой.
- В общем, это можно было бы предвидеть, - тихо сказал он, - Тимандр?
Седобородый македонец глянул на него. Александр заметил у него на шее кожаный шнурок со странным камнем, словно бы покрытым инеем, такие украшения он знал, были очень популярны в Эги, на востоке Македонии.
- Ты родом из Эги?
- Да, - удивленно приподнял бровь Тимандр, ожидая, что он продолжит.
- Камень – пояснил Александр, пожав плечами и улыбнувшись.
- Да его мне подарил мой сын, Менандр, в этом году ему исполнилось восемнадцать,  и теперь мы сражаемся с ним плечом к плечу.
 Услышав свое имя, высокий безбородый молчаливый юноша с сильными руками подошел к ним поближе.
- Вот он.
 Александр приветствовал его. Тем временем Тимандр снял с шеи амулет и дал его в руки Александру. Далее они долго шли, обсуждая качество и добычу редких камней, причем Менандр оказался очень просвещенным в этих вопросах, и совсем даже забыл о своей природной молчаливости, рассказывая о залежах драгоценных и полудрагоценных камней. Долго ли коротко, но они подошли к лагерю.
- Клит, Тимандр, - остановил их Александр, перед тем как они разошлись, - я вас прошу. Под мою ответственность, - он сделал долгую паузу. Сейчас же. Вышлите по полноценному воинскому подразделению по обе стороны города.
- Но они вряд ли...
- Сделайте так, как я вас прошу, - сказал Александр, - если что свалите все на меня. Можете даже если что – побить, - Клит хмыкнул, - Что-то не нравится мне это затишье. Попросите объяснить – не объясню. Мне пришла в голову одна мысль, как это сделать лучше... – он склонился к ним ближе, понижая голос почти до шепота, побаиваясь того, какую реакцию может вызвать у них его на первый взгляд нелепый план.
- Все будет исполнено, Александр, - однако старые вояки и не подумали насмехаться над ним. Известно, что иногда предчувствия становятся тем, что спасает тебе жизнь в той ситуации, когда ты уже не можешь ничего просчитать.
   Вылазка по плану Александра у южной и восточной стены закончилась полным поражением противника.  Филипп решил устроить по этому поводу небольшой пир.
   Филипп, отяжелевший от вина, и как будто за последнее время невероятно постаревший, обмякший обнимал Павсания, юного тонконогого отрока с большим ярко алым ртом с одной стороны и опирался на плечо Аттала с другой стороны.
 Пара десятков македонских воинов, с чудно завитыми и украшенными бородами, набравшись сверх всякой меры горланила похабные частушки, парочка зверей в человечьем обличье по правую руку от Александра так страстно ласкалась на глазах у всех, что это уже скорее напоминало занятие сексом у всех на глазах. Александр старался не смотреть в их сторону.
  Он отставил чашу в сторону, не отпив и трети.
   Однако его жест не  прошел незамеченным для Филиппа.
- Я хочу поднять тост! – воскликнул он, отпихивая Павсания так что он, повергая в смех македонских вояк, упал на пол с ложа царя, смешно перевернувшись через голову.
- Тост!
- ТОСТ!
- Заткнитесь, ублюдки!   Царь желает говорить тост!
Филипп встал, пошатываясь и скособочась. Старые и новые раны, изуродовавшие его тело, пронзившие его руку за лопаткой и укоротившие его ногу, не позволяли ему нормально двигаться.
- Я – начал он, собираясь с мыслями и несколько осоловело, - хочу выпить...
Македонцы издали радостный вопль сразу же после этого слова.
- Да...я знаю, мы все хотим выпить, но я хочу поднять тост за нового воина в наших рядах. Мне рассказали сегодня пару сказок о том, как этот мальчишка уложил десятерых здоровых мужиков...
- Это правда! – крикнули откуда-то из задних рядов. В воздухе стоял такой хмельной дух, что можно было опьянеть даже и не пригубив ни капли вина.
- Значит мне в кои-то веки кто-то сказал правду, - сказал Филипп, - заставляя македонцев вновь расхохотаться, - За доблесть и отвагу! Вот за что я хочу поднять свой тост,....ты – он указал пальцем на мрачноватого Александра.
- Ты мало пьешь, – закончил свою речь Филипп, и качнулся, однако ловкий Павсаний успел подхватить его, - Но, тем не менее, ты достоин быть моим сыном. За Александра!
- За Александра! – подхватил Тимандр с дальнего ложа, вставая.      
- За Александра! – подхватили Клит, Менандр и Клеандр, спасенный им поутру.
- За Александра!!! – хором подхватили его сегодняшние боевые товарищи и все те, кому они уже успели обо всем рассказать.
- ЗА АЛЕКСАНДРА! – подхватила раскатистым эхом полупьяная армия Филиппа, вставая со своих мест.
  Александр поднялся вслед за ними, благодарно склонив голову, виночерпий налил ему полную чашу вина, и он, держа ее обеими руками, медленно выпил до самого дна под подбадривающие вопли Филиппа и его македонцев.
Когда они  вернулись в Пеллу, Александр внезапно обнаружил, что Лептина пропала. Никто из его друзей и знать не знал где она и что с ней, и кроме слухов ничего добиться было не возможно. Он сказал об этом Филиппу, но Филипп усмехнулся в ответ, мол, мало ли куда и зачем сбегают рабы.
  Однако  Александр снарядил поисковую экспедицию, они прочесали все окрестные леса, горы и овраги, и спустя несколько дней они нашли ее. А точнее говоря, сильно обезображенный труп беременной женщины очень похожей на нее. 
Александр вернулся, белее снега.
Филипп шарахнулся от него как от привидения, когда столкнулся с ним в коридоре.
 - Александр, - неуверенно окликнул он своего сына, хотя у него мурашки поползли по спине от его взгляда. Юноша не остановился.
- Стой, - сказал Филипп, в голосе его послышалась угроза, он, хромая, догнал его и схватил за руку.
- Пусти меня, - сказал Александр, просто-напросто отпихивая от себя Филиппа, - пусти я пойду к ней.
- Зачем? – спросил македонский царь.
- Я убью ее, - меланхолично ответил его сын, и попытался вырваться.
- Идиот, - Филипп рванул его за руку на себя, даже не смотря на увечия, он все еще был силен как титан - стоять, когда я говорю с тобой, - рявкнул он сквозь зубы.
  Александр медленно поднял голову и повернулся к нему лицом, глаза его почернели,  Филиппу на секунду показалось, что он стоит один на один на охоте, безоружный, с готовым броситься на него львом. Александр смотрел на него исподлобья.
- Не трогай мать,   -  сказал Филипп тише и гораздо более миролюбивым тоном, чем раньше.
- Она мне не мать, - холодно сказал Александр, ни один мускул не дернулся на его лице.
Филипп промолчал пару минут, потом спросил.
- С чего ты взял, что это сделала она?
- Говорят… - лаконично ответил Александр.
- Мало ли что говорят, - прикрикнул на него Филипп, - говорят и что?
- Но это правда…
- И что ты будешь делать с этой правдой? Пойдешь и напишешь ее у себя на гербе? Моя мать – убийца невинных девушек? А я – убийца своей матери! – Филипп расхохотался, - Ты знаешь, щенок, - он протянул было руку чтобы схватить Александра за плечи, но в последний момент отдернул руки, потому что глаза того сверкнули как-то ненормально - ты знаешь, я всю жизнь живу под этим проклятием. Ты знаешь, каково это?! А? Ты...я вложил этот мир в твои руки, ты никогда не знал нужды и горя, ты всегда был любим всеми...а я...я брал это все себе сам, вот этими, покалеченными теперь руками.
Филипп перевел дыхание.
Александр отступил назад, вдыхая воздух в легкие. Слезы едва не хлынули у него из глаз, но он не позволит ему этого увидеть. Он снова взял себя в руки, хотя у него было ощущение, что все его тело просто ходит ходуном от жуткой дрожи.
- Ребенок, – шепотом начал он.
- Ты сам еще ребенок, - громко рявкнул на него Филипп, - и без твоих драгоценных усилий здесь достаточно ублюдков. Воистину,  не знаю, кто это сделал, но я сделал бы это сам, своими собственными руками, чтобы вбить кое-кому в голову мысль о том, что мы все здесь давно не шутим.
- Твоих ублюдков! - крикнул в ответ Александр, его голос, окрепший и ставший ниже и глубже, особенно за последнее лето, отозвался от сводов потолка.
- Хватит на меня орать, - крикнул Филипп, подходя у Александру ближе. Александр отступил назад, враждебность его ничуть не уменьшилась, а только лишь возрастала с каждым его шагом. Филипп понизил голос, теперь он говорил размеренно и четко, наотмашь ударяя каждым словом, вылетевшим у него изо рта, - Из-за чего? Из-за какой-то бляди, у которой не хватило ума как не залететь от тебя. И которая решила что теперь таким образом сможет тебя к себе привязать...Что? Ты оскорблен моими грубыми и циничными словами, да? Да я их насквозь всех вижу, и твоя ничем не отличалась от остальных, каких бы фантазий ты себе о ней не насочинял.
   Александр тяжело дышал. Однако кровь против обыкновения не поступала по сосудам к его лицу, он был бледен как смерть.
 - Что ты смотришь на меня так? Одна шлюха или другая – разницы между ними никакой, если ты выключишь свет! У них одна цена – достаточно ли она умна, чтобы выжить или нет.
- Это не так, - сквозь зубы проговорил Александр.
Филипп расхохотался громко и демонстративно:
- Афродита Кипрская, в проблесках ее хитона неужто тебе померещилась первая любовь? Я прав? ПРАВ? – Филипп опять расхохотался, - так протри глаза и посмотри вокруг. Она прислуживала умнейшей шлюхе которую я когда-либо видел, так могла бы у нее чему-нибудь научиться. Да, я о ней говорю, волчонок, о твоей матери. Когда я в Самофракии замаливал грех убийства Эвридики за все те преступления и зверства, что творила гребаная Линкестида, едва не повергнув в прах всю Македонию,...Эвридика была моей матерью, матерью, которая чуть было не убила меня самого, в жажде крови и   власти, я увидел ее, храмовую блядь и чуть с ума не сошел, и сошел, да на много лет вперед, дурак и идиот. Она сделала умопомрачительную карьеру для женщины ее положения, но ей все мало, она использовала меня, каждый день и каждый час, оставаясь все той же храмовой блядью. Я нужен ей как средство для власти, и попомни мои слова – она использует и тебя.
- Ты убил свою мать? – спросил Александр, собственный голос доносился до него как будто бы издалека.
- Узнаешь знакомые слова? – усмехнулся Филипп.
- Ты и Лептину убил?
- Нет, это ты ее убил – крикнул Филипп, - ты так же виноват в ее смерти, не забывай этого. Ты знал, что это не может кончиться хорошо. Тебе об этом говорили. Запомни, ее смерть и на твоей совести.
   Александр бросился на своего отца, не понимая для чего и зачем, Филипп наотмашь ударил его кулаком левой, здоровой руки, по лицу, заставляя его удариться головой о стену, он едва не потерял сознание, или даже и потерял,  перед глазами его опустился туман. Он смутно видел, как Филипп подошел к нему. Видел его лицо рядом, оно было перекошено от ярости и от волнения. Он чувствовал, как руки Филиппа трясутся. Он не мог дышать, рот наполнился металлическим привкусом крови, от удара об стену, должно быть у него носом пошла кровь, Филипп помог ему перевернуться на бок, чтобы он не захлебнулся. Кровь хлынула потоком на его руки, одежду и пол.
- Завтра, - Филипп первым пришел в себя, - я отправляю тебя к своему сатрапу и другу, Андротиму на Крит. Я снарядил корабли. Нам нужен критский флот для похода на Персию. Я надеюсь, ты сможешь справиться с этой задачей достаточно быстро.
Наступила ночь.
   Александр сидел прямо на полу в  своей комнате. Он уже не помнил сколько часов. Вначале болела спина, но потом он как-то свыкся с этой болью, и без нее ему было бы как-то странно. Было темно и тихо. Комнату тускло освещала одна свеча, дрожащая на ветру, и бросающая странные тени на каменные стены. Он отослал слуг, запретил кому-либо приближаться к его покоям, даже своим друзьям. Просто сидел на полу и смотрел на причудливые рисунки, двигающиеся по стене от неверного света, то гаснущего, то разгорающегося вновь. Не думать. Не вспоминать.
   Кто-то поскребся в дверь.
- Александр… - послышался тонкий детский голосок.
Александр не ответил, но звуки похожие на мяуканье голодного котенка все повторялись и повторялись.
- Клеопатра? – шепотом спросил он дверь.
- Впусти, Александр.
- Нет, - ответил он.
- Мне очень надо, - сказала девочка, - пожалуйста.
Он встал и подошел к двери, открывая ее. Клеопатра на четвереньках юркнула в комнату, проскочив как Одиссей циклопа, между его ногами. Так, что он не успел ее поймать. Александр обернулся.
 - Клеопатра, я же сказал, я не хочу никого видеть, - сказал он устало.
- Ланика, - девочка ничуть не смутившись подцепила одной рукой длинные полы гиматиона и села на пол, скрестив ноги, в руках она держала глиняную плошку с дымящейся жидкостью, - Это тебе. Тебе надо.
 Александр опустился рядом с ней, взял в руки плошку и понюхал.
- Что это? – хрипло спросил он.
- Выпей, - сказала она, - так Ланика сказала, - Тебе надо, -  Клеопатра молча дотронулась рукой до переносицы, поясняя.
Он сделал маленький глоток отвара какой-то остро пахнущей травы. Клеопатра придвинулась к нему ближе и коснулась пальцами его щеки.
- Ты плачешь? – тихо спросила она.
- Нет, - сказал Александр.
- Плачешь… - утвердительно сказала она. Он отставил отвар в сторону. Она обхватила его торс   поперек руками и положила голову ему на грудь. Всхлипнула. Потом еще раз.
- Эй, ты же вроде бы пришла меня успокаивать, - попытался пошутить Александр, но голос его, сорванный и хриплый, прозвучал страшно.
Клеопатра еще раз шмыгнула носом и заплакала в голос. Плач ее становился все сильнее и   Александр вскоре просто испугался, он говорил ей какие-то глупости, пытался отвлечь, гладил ее золотистые блестящие локоны, выбивающиеся из-под широкой ленты. Девочка только чуть успокоилась, крупные слезы все так же катились у нее по круглым щекам.
Александр вынес девочку на руках во двор, все также успокаивая.
- Тихо, тихо, - сказал он ей, донеся до самых ее покоев, - со мной все будет в порядке, ты только не беспокойся, родная. Он вышел во двор, потирая лицо руками, щеки и правда были влажными, надо же, если бы не Клеопатра, он бы этого даже и не заметил. Быстрая тень выскочила на него из темноты, заставляя шарахнуться в сторону от неожиданности.
- Александр...
- Гефестион, – он с облегчением перевел дух.
Гефестион лишь молча обнял его за плечи:
- Пора спать, тебе рано утром уезжать - обыденным голосом сказал он, и это помогло сильнее, чем сотня слов. Впрочем, более ни словом они и не обмолвились. Просто опустились рядом на ложе Гефестиона, даже не раздеваясь. Лежали и смотрели в темноту, думая каждый о своем. Темные пятна крови, след дневного разговора с Филиппом, на которые Александр не обращал не  малейшего внимания, против воли приковывали к себе взгляд. Он вообще ни на что не обращал внимания, и практически не двигался, если бы не ровно вздымающаяся его грудь, понять что он и сам вообще жив, было невозможно. Гефестион придвинулся ближе, старательно, однако,   избегая возможности как-либо коснуться Александра, боясь спугнуть ту иллюзию равновесия, которую им удалось создать хотя бы на время и опасаясь, как бы Александр не принял его заботу за жалость, и, стараясь уважать его самолюбие. Александр не двинулся ему в ответ, только в свете луны он увидел, как дернулись уголки сведенных судорогой губ, он понял, что Александр боится, что он может дотронуться до него, и тогда все эти нечеловеческие усилия для того, чтобы удержать лицо провалятся ко всем чертям. Это было то, с чем справиться должен был он сам, но не они вдвоем. Гефестион повернулся на бок, отворачиваясь от него, против воли слезы навернулись на его глаза, но он даже вздохом не выдал этого, измотанные сегодняшним днем нервы не выдержали, и он уснул. Вскоре и  Александр провалился в тяжелый, полный ужасных сновидений, сон.
  
***
 
   Остров Крит встретил Александра шумом и гомоном портового  города. Ветер обдувал широкую площадь сразу за пристанью и широкую, мощеную белым камнем дорогу, ведущую к царскому дворцу, выстроенному со всем возможным шиком и блеском и возвышавшемся в два огромных этажа над всеми другими мазанными глиной и крытыми соломой одноэтажными постройками вокруг.
   На площадке на возвышении, вроде огромного балкона с балюстрадой стоял Царь Андротим, высокий и сухой, черноволосый мужчина, одетый по критской моде в церемониальную критскую одежду. Рядом с ним стояли придворные и королевская семья. Александр взлетел по лестнице вверх, по краям которой, как и на всем его пути от пристани до дворца были выстроена критская рать. Плащ его, алый, заколотый круглой брошью на правом плече с выбитым изображением герба Аргеадов, развевался по ветру, как и золото его волнистых волос, которые он упорно отказывался отрезать коротко, презирая насмешки и которые спускались вдоль его лица в несколько рядов, разной длины, словно нарочно подчеркивая красоту каждого их завитка. По эллинской моде на нем не было никаких украшений, кроме перстня на руке, указывающего на его царское происхождение.
- Царь Филипп посылает свои пожелания здравствовать и процветать, своему другу и мудрому правителю, победоносному Андротиму  - учтиво проговорил Александр, слегка склонив голову, для того чтобы подчеркнуть важность слов.
- Я счастлив видеть здесь его потомка, о котором я уже немного наслышан, Филипп много писал мне о тебе. Я надеюсь, сам он находится в добром здравии? - Андротим протянул смуглые морщинистые руки, унизанные перстнями и браслетами к Александру, прижимая его к своей груди и целуя.
- Не считая очередных пары десятков боевых ранений, да, - слегка улыбнулся Александр Андротиму, - ему сильно повредили правую руку и ногу, в последних сражениях, но он по прежнему велик и силен.
- Я слышал, череда его побед не прекращается.
- О, да, - ответил Александр, старательно очаровательно улыбаясь - по правде говоря я даже порой начинаю ему завидовать.
- Перестань, - рассмеялся Андротим, хлопая его по плечу, - тебе еще много чего предстоит сделать. Я именно таким тебя и представлял из писем твоего отца.
   Александр опустил глаза, несколько смущенно.
- Это мой сын, Неарх, -   Андротим показал на юношу стоящего рядом с ним, -  после того как мы обсудим вопросы, ради которых Филипп  послал своего сына к нам, я надеюсь, он сможет быть тебе хорошим спутником для того, чтобы ты смог здесь у нас немного отдохнуть и познать критское гостеприимство.
  Глаза Неарха были так же ярко обведены черным, как и у его отца, что придавало ему несколько странноватый вид, вроде бы несколько даже женственный, хотя выраженная мужественная резкость скул и подбородка придавали томному взгляду странный контраст. В своей ритуальной юбке колоколом и с массой тяжелых золотых украшений на шее и широких браслетах от запястья до локтя, он скорее напоминал египетского фараона на религиозной церемонии. Александр некоторое время молча изучал его, как показалось Неарху с несколько нагловатым интересом, словно диковинную, но принадлежащую ему вещь, но вскоре лицо его изменилось, и не выражало ничего кроме искреннего радушия.
   Они приветственно и церемонно расцеловались.
Тяжелый официальный день прошел, как пролетела и ночь, когда Александр провалился в чудное забытье от усталости, которое и сном то было назвать нельзя. Проснулся он оттого, что кто-то тормошил его за плечо. Это оказался критский принц. Сегодня его глаза не были накрашены, и он был в простом греческом хитоне, что делало его несколько проще для восприятия, и совсем не похожим на ритуальную статую. Он оказался обычным греческим мальчишкой, живым подвижным, взъерошенным   и тощим, похожим на недокормленного воробья.
- Эй, друг, просыпайся...
- Чего? – спросил Александр отчаянно потирая лицо руками и зевая, - сколько сейчас времени?
-  Хочешь увидеть лабиринт Минотавра? – Неарх не ответил на его вопрос, - лучше выходить сейчас, пока еще не слишком жарко, здесь лучше спать после обеда.
- А то, - Александр вскочил с постели как ужаленный, запутавшись спросонья в хитоне и ремешках сандалий.
 Они карабкались по горам, и солнце еще только начало появляться на горизонте из-за моря. И, наконец, сползли по крутому склону к маленькой каменистой бухте.
- Вот оно, смотри, - Неарх показал   на ничем не примечательную пещеру и пару скамеек вокруг. Выход из пещеры виднелся неподалеку, и вообще, влезть в нее можно было ползком, - Место из сказаний и легенд.
- И что, это сюда привозили прекрасных девушек и  юношей? – спросил Александр, встав на четвереньки и упорно пытаясь пролезть внутрь, не обращая внимания на хохочущего от этой картины Неарха, но потом передумал, -   А бык-то как сюда влез? Еще маленьким? –   спросил Александр, вылезая из норы.
- Ага, в прошлой жизни, пока еще он был птичкой. Критяне вообще большие лгуны, - хмыкнул Неарх, - напридумали сказочек, одна краше другой. Если честно я верю критянам только в том, что касается моря, тут они собаку съели, но в остальном, редкие подонки. Ну, это я так, отец попросил меня рассказать тебе о Крите, что следует.
 Александр рассмеялся.
- Я глубоко восхищен твоим выбором для начала этого рассказа, - сказал он, все еще смеясь, - я многое понял.
- Хочешь, я покажу тебе могилу Зевса? Которую показывают всем эллинам?
- Варвары, - сказал македонский царевич, - ничего святого. Не хочу.
Неарх хихикнул.
- Но все-таки вы еще не переплюнули своими сказаниями Кипр с их собственным Олимпом, который гораздо более олимпистый Олимп, чем в Элладе, - хмыкнул Александр, заставляя Неарха еще рассмеяться вместе с ним. Несмотря на первоначальную холодность и неприятие эти двое постепенно начали испытывать друг к другу все большую симпатию.
  Они до самого вечера шлялись по острову. Неарх рассказывал все что мог, и что не мог, к ночи Александр уже знал его биографию, и историю всей его семьи, и даже успел вставить пару слов о себе и сам.
    Взошло пятнадцатое солнце со времени прибытия Александра на Крит. Александр стоял на балконе, опершись о балюстраду. Он смотрел на залитую ярким солнцем лужайку. Стайка девчонок пронеслась по ней, сверкая голыми коленками в разрезах длинных гиматионов чудно украшенных сицилийскими яркими накидками. Одна из них остановилась внезапно, скинув лазоревую накидку с пурпурными разводами, тряхнула волосами, будто случайно, заставляя крупные пышные каштановые кольца рассыпаться по хрупким плечам.
  Она посмотрела на Александра, зубы ее сверкнули в широкой улыбке. Александр улыбнулся ей в ответ. Девушка несмело помахала ему рукой, и тут же умчалась прочь вслед за подружками.
- Кия - красивая девушка, - сказал Неарх. Он вышел на балкон и встал рядом с македонским царевичем, положив руку ему на плечо.
  Царевич кивнул. Неарх приблизился к его уху.
- Она интересуется тобой, - сказал он.
Но Александр лишь только промолчал и отвернулся. Неарх задумчиво посмотрел на золотую волнистую прядь за ухом Александра, длинную, не по греческой моде.
- Ты не любишь женщин? – быстро спросил он. Александр повернул голову.
- Я… - он замолчал на секунду, будто пересиливая себя – приношу им несчастье, Неарх.
  Что-то подсказало Неарху, что не стоит давить эту тему. Он ободряюще похлопал юношу по плечу.
- Тогда пойдем к блядям, - хмыкнул он. Александр удивленно глянул на него, - очень ебаться хочется, - пояснил Неарх.
   Слова его неожиданно вызвали на лице светловолосого македонца заметный энтузиазм. На закате дня они отправились в отдаленный квартал, к паре невысоких домов у кипарисовой рощи. Александр с интересом оглядывался по сторонам, глядя на чудно одетых прохожих, сплошь загорелых и черноволосых с крючковатыми носами и алчными губами. Жара поутихла, и к вечеру с моря подул ощутимый прохладный ветерок.
- Они молодые, но опытные, - тем временем с воодушевлением продолжал Неарх, размахивая в воздухе тонкими руками, - ну, не настолько опытные, чтобы ну…подцепить что-нибудь, ну, ты понимаешь…
  Александр кивнул, провожая глазами высокого бородатого человека в высоком головном уборе, похожем на загнутый вперед колпак. По всей видимости, перса.
- Ну конечно, это не Афинские гетеры, но это лучшее, что можно найти на Крите. Ты…ну…. видел Афинских гетер?
- М-м-м-нет, - сказал Александр, - я и в Афинах-то не был ни разу.
- Хотел бы я с ними…пообщаться, - Неарх почесал голову.
- Да, - коротко сказал Александр.
- О, так значит сходим к гетерам в Афинах, да?
Александр посмотрел на Неарха искоса, порой его невероятно раздражала его назойливость. Он промолчал.
- У нас на Крите говорят, - тем временем продолжал Неарх, ничуть не смущаясь молчанием своего собеседника - Молчание – знак согласия.
  Однако тем временем, они уже пришли. Маленький, мазанный глиной домик у склона горы, поросшей густым кустарником, встретил их молчанием.
-  Эй, принимайте гостя, - крикнул Неарх, издали, подходя к дому, - Македонский царь…
-  Я еще не македонский царь, -  поправил его Александр.
- Он еще не македонский царь, - послушно кивнул Неарх, - но скоро им станет!
   Ему не надо было смотреть на Александра, чтобы догадаться о том, какое выражение было на его лице.
В ответ на его зов черноволосая критянка выбежала их встречать, тогда как вторая, рыжая, с конопушками, со старательно накрашенными глазами и ртом, чтобы казаться старше, встретила их в самом доме. Они приняли их согласно приличиям, как только могли, рабы омыли гостям ноги по греческому обычаю. Хотя нужно сказать, что сам дом изнутри скорее напоминал  дешевый восточный базар. На полу валялся грязноватый плетеный бактрийский ковер, потертые козлиные шкуры украшали широкое ложе в самой глубине комнаты. Беленый потолок был основательно закопчен масляными светильника, а полу стояли аляповато раскрашенные глиняные вазы. Когда-то бывшие яркими, но основательно выгоревшие на ярком критском солнце сицилийские тряпки занавешивали окна и развевались над входом, они были местами тщательно заштопаны, а местами сияли дырами.
  Подали вино и легкую закуску, сыр, оливки, лепешки и фрукты в меду. Они опустились на ложа, и принялись за трапезу. Спустя некоторое время, и выпив, как следует вина, Александр заметно расслабился, однако все равно был на удивление молчалив. Впрочем, нужно сказать, что Неарх старательно юморил за двоих. Он подшучивал над всем, чем мог, засыпал комплиментами обеих юных дам. И даже порой заставляя их краснеть и прикрывать лица полупрозрачными платками, наброшенными сверху на затейливо украшенные гребенками и локонами прически по последней афинской моде. Вино быстро дало по мозгам всем четырем, Неарх сполз на пол, стащив туда же пару подушек, смуглая критянка легла с ним рядом. Рыжая присела на ложе Александра, игриво поглядывая на него из-под полуопущенных жирно черных ресниц.
- И вот, значит, командую я гребцам… - начал Неарх и осекся. Александр внезапно сел на ложе властно положил руку на плечо рыжей гетере и повернул другой рукой ее лицо к себе, касаясь губами ее рта. Девушка поначалу по непонятной для нее самой причине испугалась, однако скоро вспомнила  о своей науке и ремесле, и томно выгнулась ему навстречу.
- Нет-нет, что вы, меня совсем не смущает, что меня никто не слушает, продолжайте, - сказал Неарх. Он сел на пятки, глядя на македонца с рыжей критянкой.
Александр оторвался от поцелуя, посмотрел на него, искоса потом посмотрел на порозовевшее лицо девушки и дернул легкую ткань хитона рыжей вниз, обнажая ее маленькую грудь с алыми сосками, подкрашенными в тон губам. Неарх охнул от неожиданности. Александр провел рукой по торчащим грудям гетеры, сжал правый сосок между большим и указательным пальцем, и встряхнул маленькую грудку, заставляя гетеру вздохнуть вслед за Неархом, отчаянно открывши рот и хватая воздух.
   Он смотрел на нее, сверху вниз, то ли с исследовательской целью, то ли просто получая откровенное удовольствие от ее реакции, по его лицу этого было никак не понять. Он вновь впился в ее губы, продолжая гладить ее тело. Потом встал, внезапно, разрывая объятия и…опустился перед гетерой на колени, раздвигая сидящей гетере ноги так широко как это было возможно. На ее теле, даже между ног не было ни одной волосинки, стараниями рабов и по последней моде, потому открывшееся зрелище производило скорее трогательное впечатление, нежели чем возбуждающее. Александр склонился ниже, подхватывая ее бедра снизу руками, и провел языком прямо по ее розовой беззащитной плоти. Она вздохнула от неожиданной ласки, Неарх заерзал на одном месте, пытаясь усесться поудобнее. Александр лизнул ее еще раз, снизу вверх, и еще, с каждым движением погружаясь глубже. Рыжая гетера упала назад, спиной на укрытое покрывалом ложе, так, что голова ее свесилась с другой стороны. Он продолжал сладострастные движения, целуя ее там, где ей больше всего нравилось, а она лишь отчаянно мотала головой из стороны в сторону, заставив гребень со стуком упасть об пол, а рыжие длинные локоны разметаться по сторонам.
   Неарх так увлекся этой сценой, что только спустя несколько минут понял, что смуглая подруга рыжей гетеры, стонущей в голос под умелыми ласками Александра, сладострастно поглаживает его плечи обеими руками, обхватив голыми бедрами его тело сзади.
   Неарх повернулся к ней вполоборота, не отрываясь от зрелища, чмокнул в щеку и  притянул к себе вперед, выпрямляя ноги и садясь, заставляя гетеру опуститься по его телу вниз и взять у него в рот. Тем временем настроение македонского царевича несколько изменилось.
 Александр схватил гетеру одной рукой и с легкостью стащил ее вниз. Поставил на пол, заставив опереться на локти и колени. Сам выпрямился на коленях, задрал хитон и   вошел в нее, горячую и влажную, сходу беря умопомрачительный темп, заставляя гетеру закричать не поняв, в сущности, от чего именно, то ли от удовольствия, то ли от страха, то ли от боли. Вскоре Александру надоело с каждым движением ловить свой хитон, когда он сползал туда, куда совсем не было надо, и он попытался скинул его с себя. Черноволосая гетера оторвалась от Неарха, подхватывая одежду сзади и помогая ему освободиться от нее одним рывком, открывая взглядам влажную от испарины кожу, под которой гладко перекатывались атлетические мышцы.
   Тем временем Александр и вовсе разошелся. Он вытащил свой член из предназначенного самой природой отверстия и вошел несколько выше положенного, ей в зад. Лицо его оставалось при этом невозмутимым, он лишь согнул правую ногу в колене, чтобы было удобнее. Возбужденная зрелищем вторая гетера вскоре присоединилась к ним. Она легла под рыжую, головой к ее ногам, сгибая ноги в коленях и позволяя подруге делать с ней то, что за несколько минут до того делал с девушкой мужчина.  Впрочем, и сама она не оставалась в долгу, довольно постанывая и порой увлеченно хихикая, она то щекотала языком клитор рыжей, то пыталась поймать губами болтающиеся прямо над ее лицом яйца Александра.
- Чо творите, суки, - прошептал Неарх, подползая ближе и обхватывая одним движением тело Александра поперек и кусая его в плечо. Мужское его достоинство уперлось прямо в оттопыренную задницу македонца. Александр захватил его шею крепким захватом из греческой борьбы, которой он занимался с самого раннего детства, и Неарх с ужасом понял, что он сейчас перелетит через его коленку как недокормленный воробей.
- Александр, - просипел он из-под руки Александра.
- Неарх, - предостерегающе рыкнул тот в ответ.
- Понял, - сказал Неарх, - дай хоть подержусь, - он направил свой член вниз так, что лежащая внизу под рыжей подруга гетеры вынуждена была принять его в себя, пока его возбужденная плоть не взорвалась у нее во рту, а зубы Неарха не вцепились в соленую от пота мускулистую спину царевича.
    Потом они выпили еще вина и поменялись, взобравшись на широкую кровать вчетвером.
Пока Неарх сосредоточено давал в рыжей, другая молодая женщина, узколицая и черноволосая ублажала раскинувшегося на подушках Александра. Ублажала не то что бы особенно умело, а довольно старательно, но ужасающе однообразно, может быть даже устало. Механически посасывая порозовевший кончик прямого и красивого, мощного ствола. Александр лениво ерошил ее черные локоны, периодически одним глазом поглядывая на то, что она делает. Неарх обиженно посматривал на Александра. Александр улыбнулся ему и примирительно погладил его по бедру, и дальше все пошло значительно веселее.
  Смуглые ноги, резво подпрыгивающие на мускулистых плечах Александра, и позвякивающие ножными браслетами в такт ритмичным движениям его бедер, заставили Неарха довольно расхохотаться. Рыжая теперь жалостливо поскуливала под ударами толстого члена критянина, упираясь локтями в широкое ложе, и царапая ногтями пушистое потертое покрывало.
   Стоны и увлеченное пыхтение становились все сильнее и отчетливее. Александр подался назад, садясь на пятки, разводя ноги гетеры шире в стороны и придерживая их руками, приподнимая ее бедра выше вверх, движения его стали резче, влажнее, гетера выгнулась под ним, хватая полные груди обеими руками. Сжимая их и поглаживая, рот ее превратился в одно сплошное «о». Он вышел их нее резко, ровно за секунду до того, как он смог бы потерять над ситуацией полный контроль. Стонущая гетера, сладострастно мнущая свои сиськи навела его на мысль, от которой он не смог отказаться. Он сунул свой член ей прямо между грудей, заставляя ее руки продолжать то, что она делала до того. Александр чувствовал, как оргазм овладевает его телом, взрывом горячей лавы поднимаясь от яиц вверх, пронзая до самых кончиков пальцев, которыми он пригнул голову гетеры к своему члену. Как только он вошел в ее рот, как только горячие и ласковые губы коснулись темно-красной головки его члена, он больше не смог держать себя в руках. Александр выгнулся, со стоном запрокидывая взъерошенную голову назад, покрывая ее лицо и грудь вырвавшейся из под контроля спермой.
  - Бляяяядь…. - Неарх выругался где-то далеко, в другой галактике, и с воплем засадил рыжей, как только мог, кончая в нее и дергаясь из последних сил, падая на нее сверху и придавливая своим жилистым весом.
  Очнувшись от краткого забытья они вышли на улицу. Утренний ветерок холодил их усталые тела. Солнце еще не взошло, но небо уже было прозрачным, смолкли цикады и запели утренние птицы.
- Хороший день будет, – хрипло проговорил Неарх, проникаясь романтизмом момента, -  Ну чо? Полегчало тебе?
- Э... отпустило, немного - кивнул Александр  и забросил руку ему на плечо. Неарх подхватил его за талию. Однако застывшая на его лице ухмылка, которой Неарху видеть до сих пор не доводилось, утверждала, что отнюдь не немного.
- Как ты… их… - начал Неарх, но не нашел слов, чтобы закончить, - того.
- Осенило… - хмыкнул Александр, - да ты тоже…Неарх, – он тоже не смог найти слов, -  иногда…того.
 Неарх громко загоготал.
- Увлекся, ну сам посуди, чем черт не шутит?
Александр отрицательно помотал головой.
- Ох, ладно - сказал Неарх, промолчал пару минут и добавил, - Ха…ну тогда…хотел бы я познакомиться с твоим Гефестионом.
- Убью суку, - ласково сказал Александр, сияя лицом.
Неарх снова расхохотался, и они устало побрели по дороге, чтобы добраться во дворец как раз к самому утру.
Критский царь с большим воодушевлением отнесся к просьбе царя Филиппа. Он не только с готовностью предоставил свой флот, но и на радость Александру, провел показательные учения на воде. Вскоре Александру и самому довелось потрогать снасти на славном критском флоте.
  Они шли по покачивающейся широкой доске, поперек которой были прибит штакетник, через равные промежутки, имитируя лестницу, чтобы не скользили ноги, вверх на корабль. Александр впереди, Неарх чуть следом.
- У тебя такая шея, - внезапно сказал Неарх, в голосе его послышалось восхищение.
- Обычная шея, - ответил Александр.
- Ну да, - сказал Неарх, обхватывая свое смуглое тощее горло одной рукой, - конечно, обычная. Самая обычная.
- Ну, это борьба... – смущенно пояснил Александр, глядя на него через плечо - греческая, мы ей с детства занимаемся. В Македонии.
- Ты, наверное, там всех победил, - сияя глазами, сказал Неарх.
- Да, - ответил Александр, потом поправился, - ну, почти. Гефестион... ну...
- У него шея порой бывала и побольше? – услужливо подсказал Неарх, спрыгивая с доски вслед за Александром на палубу военной триеры. Александр расхохотался в голос, пугая присевшего на борт баклана.
- Точно, - сказал он.
   Солнце ярко светило на небе, разогнав облака на недели вперед. Море за бортом переливалось бирюзой, сверкая разноцветными брызгами от волн, поднятых теплым ветром, разбивающихся о деревянный борт корабля. Александр тепло поздоровался с гребцами едва ли не с каждым лично, чем несколько удивил Неарха, и прошел на корму, внимательно осматривая корабль и его военное оснащение. Надо сказать, освоился он быстро, и вопросы задавал, по сути. Едва Неарх успел оглянуться, он уже утащил за собой его помощника, и тянул вместе с ним канаты у парусной мачты, потом, ловко вскочив на рею, с помощью других моряков уже разворачивал белое полотно паруса.
   Корабль отошел от берега, разбивая носом бирюзовые волны и ветром натягивая паруса. Александр подошел к Неарху на нос триеры и встал рядом со стройным смуглым юношей, держась руками за борт.
   Яркое солнце светило прямо ему в лицо, прыгало бликами по воде, соленый ветер, весь пропитанный ароматами приключений наполнил его легкие, закружил его голову в водовороте мыслей и фантазий, налил его мышцы неведомой силой. Вот она жизнь. Настоящая жизнь. Александр едва не задохнулся. На него нахлынуло совершенно нелепое и необъяснимое ощущение. Ощущение полнейшего и безоговорочного счастья.
   Наверное, то же самое думали и чувствовали те, кого он считал героями. Это чувство, эта сила, эта мощь, эта страсть, эта свобода. Это не давало спокойно и мирно жить Ахиллесу, они толкали в путь Одиссея, они чувствовали это, они знали это. Он тоже чувствовал это сейчас. Он чувствовал, что может все. Ему открыты все двери, и все пути, на север, на восток, на запад и на юг. Ему открыт весь мир, и мир готов для того, чтобы стать его.
- Смотрите, дельфины! – чей-то крик вывел его из состояния транса.
Неарх радостно показывал ему направление, куда смотреть, и Александр увидел, что стая дельфинов окружила их корабль. Они неслись рядом с ними, радостно выпрыгивая из воды, сверкая темно-серой кожей в лучах ослепительного солнца.
- Это добрый знак, - сказал кто-то из гребцов, и остальные радостно поддержали его. И Александр долго не мог оторвать взгляда от прекрасных грациозных животных, летевших вместе с ними по морским волнам, пронзающим серебристые волны, словно остро заточенные клинки. Сильные и гибкие, быстрые и мощные, они казались самими детьми моря. По всей видимости, лицо у него было совершенно странное и потрясенное, потому что Неарх спросил его осторожно:
- Ты в порядке?
- Да, - сказал Александр, - а они плывут с кораблем, потому что их кормят?
- Кто знает, - покачал головой Неарх, лицо его расплылось в мечтательной улыбке, делавшей его невероятно симпатичным, если обычно его лицо нельзя было назвать красивым, то когда он улыбался, так, открыто и от души, от него невозможно было отвести глаз –   О них рассказывают разные вещи. Мне так кажется, что они умны также как и мы. Может быть, даже они и есть подводные жители затонувшей Атлантиды. Ты знаешь Атлантиду?
- Платон писал о ней, правда не закончил, - кивнул Александр, - То ли разуверился в ее существовании, то ли нашел что-то, о чем, по его мнению, людям говорить не надо было. Аристотель, его ученик, но он и сам не знает.
- А я верю в Атлантиду, - сказал Неарх, - она была, я знаю точно. И это не единственная загадка, которую скрывает от нас море. Вот те же дельфины – они тоже загадка. Бывает, они спасают людей, которые тонут в море, но с другой стороны, могут и утащить в глубины к самому Посейдону. Может быть, они плывут просто поиграть. Может быть им интересно, а может они хотят пообщаться, а может и с тобой познакомиться, - они рассмеялись оба, - мы-то с ними давно знакомы.
Неарх свесился с борта корабля, махая дельфинам рукой и крича. Александр удивленно посмотрел на него, потом тяжело вздохнул, борясь с искушением, но бесполезно, и, наконец, он пожал плечами, и свесился рядом с товарищем, тоже маша рукой и крича. Ничуть не смущаясь странных взглядов моряков.
- А можно я буду управлять кораблем? – спросил он Неарха, когда новая забава им наскучила.
- Но я думал, ты у меня в гостях, – улыбнулся Неарх.
- Пожалуйста... – страстно сверкнул на него небесной синевой глаз Александр. Ему просто невозможно было отказать. Невозможно, нереально, и судя по всему просто бесполезно.
  Однако, к удивлению приготовившегося к худшему Неарха, Александр справился с задачей вполне себе неплохо. Море явно приняло его за своего, да и с моряками он нашел общий язык моментально, кажется, к концу их путешествия он уже знал, как зовут каждого из гребцов и откуда он родом. Вообще, он излучал такое счастье и такой свет, что вскоре заставил всю команду чувствовать, будто бы и они вышли в море первый раз, и их распирает от титанических сил которые дает своим любимцам сама природа и сами боги. Неарх посмеиваясь смотрел на то, что его команда вскоре просто старательно пыталась выслужиться перед ним, ну, или хотя бы заслужить его поощрение, или похвалу. Александр не делал никакой дистанции в общении, разговаривая со всеми на равных, спрашивал совета у старших и опытных и восхищался их умением, схватывая все на лету. Вскоре Неарх обнаружил и самого себя с воодушевленным и гордым от оказанного доверия видом, исполняющим приказы новоявленного адмирала. Они прошли много морских стадий сегодня, но, даже возвращаясь обратно трирема шла с предельной скоростью, и то там, то здесь закатный воздух оглашали взрывы веселого смеха моряков.
   Они вышли на берег, когда было уже темно.
Александр крепко обнял Неарха и поцеловал в обе щеки.
- Спасибо, - сказал он, потом подхватил кудрявую голову Неарха обеими руками и крепко поцеловал его в губы.
- Не за что, -   шепотом, потрясенно сказал Неарх.
Александр подался назад всем телом, продолжая держать голову критянина под затылок руками, и опустил голову.
- Может быть...- сказал он чуть улыбаясь, - может быть, когда-нибудь я научусь управлять кораблем хотя бы вполовину так же хорошо как и ты. Мой Адмирал? – переспросил македонец после небольшой паузы.
  Неарх крепко сжал руками его руки. У него перехватило дыхание. Это выглядело как предложение, но не как вопрос.
- Но... ты же не... спрашиваешь меня на самом деле? – хрипло спросил он.
Александр отрицательно замотал головой, потом пожал плечами.
- Боги сделали этот выбор, когда прислали мне тебя, мой... Александр, -  сказал Неарх, голос его дрожал, как дрожал  и он сам.
  Александр обнял его еще раз, крепко, ероша черные волосы.
- Ты знаешь, - тихо прошептал он Неарху на ухо, - мой воспитатель, Леонид, он учил нас борьбе, я тебе о нем рассказывал...
-  Это тот, который отбирал у тебя жратву, которую давала Олимпиада? – прошептал Неарх в ответ, хотя уже стемнело и  на пристани никого кроме них не было. Лишь сияло окно хижины, освещенное лампадой.
-  Да, - хмыкнул Александр ему в ухо, - и обыскивал мои вещи на предмет того, чтобы я ничего туда тайно не заховал. Так вот, знаешь, он даже специальное упражнение придумал, чтобы ну, шея была мощнее.
- Какое? – переспросил Неарх, найдя в себе силы поднять руки и обхватывая его поясницу.
- Он заставлял нас утыкаться головой вниз, ну так, прямо в песок, и ходить вокруг этой самой головы, поворачиваясь вокруг своей оси.
 Неарх хихикнул, отстраняясь и глядя на Александра в упор.
- Врешь, - сказал он. Похоже, минута слабости прошла, и к нему вернулось его обычное глумливое настроение.
- Не вру, - ответил Александр.
- Чума, - Неарх хихикнул снова, стараясь себе это представить, - не может быть. Полный пиздец, - он расхохотался в голос.
- Зуб даю, - меланхолично сказал Александр, - Пиздец. Зато какая шея, - заключил он, - Холодает. Пойдем что ли, выпьем наши успехи?
  Спустя несколько дней, критский  боевой флот отправился в Македонию. Везя богатые дары от царя Андротима царю Филиппу, под командой македонского адмирала Неарха.
 
 
****
 
  Солнце залило комнату Гефестиона. Сладкий сон пришел к нему только под утро и он никак не хотел просыпаться. Ему снилось, что Александр вернулся, что он сейчас рядом с ним. Он чувствовал тепло всем своим телом. Ощущение было настолько реальным что он даже испуганно открыл глаза.
  Открыл глаза и увидел сжатую в своих объятиях, прямо перед собой серую шкуру с подпалинами здорового волчары, который, воспользовавшись отсутствием хозяина с чувством законного права, быстренько занял его место на койке:
- Черт, Перитас, - воскликнул Гефестион, Так значит, сон оказался вещим, и Александр все-таки вернулся, и радостный Перитас, только что прибывший из-за моря развернулся и принялся радостно облизывать ему лицо, придавив мощными лапами к кровати,   - Уйди, уйди, конь бешеный, - Гефестион долго отбивался от пса. Он даже скинул его с кровати на пол, но зверь, решив, что с ним так играют, с еще большей силой и мощью вскакивал обратно на кровать. Гефестиона пес обожал до потери пульса, однако слушался не всегда. Вообще, поразительным образом, при виде него свирепое животное, к которому боялись подходить буквально все во дворце, включая и царя Филиппа, превращалось в игривого маленького щенка, - Отстань от меня, скотина, ну успокойся же   - он схватил его за шею и потрепал поскуливающую от восторга собаку, - Я тоже по тебе соскучился, Перитас.
  Хвост Перитаса застучал по постели еще громче и быстрее, выражая по собачьи всю сложную гамму переживаемых им сейчас чувств. Однако, дверь резко распахнулась:
- Перитас, сгинь, - низко рявкнул на него хозяин так, что волна от его голоса отразилась от стен и пронзила живот Гефестиона бархатистой лаской. Перитаса как ветром сдуло.
 На пороге появился Александр. Загорелый, с растрепанной гривой и шальными глазами. Оба запястья его по критской моде сковывали толстые золотые браслеты.
- Гефестион.
  Он обнял Гефестиона, крепко, так что у него едва не хрустнули кости. Гефестион обнял его в ответ, жадно вдыхая, знакомый до боли нежный аромат его кожи, смешанный с запахом солнца и моря. И кто бы потом смог ему объяснить, что именно произошло. Ему казалось, он просто не хотел его от себя отпускать, становясь все ближе. Сердце его как будто бы обжигало кипятком от каждого движения и каждого вздоха.
Он только на следующее утро заметил, примерно эдак к самому полудню, что такой же критский золотой браслет красуется теперь и на его собственном запястье.
На следующий день македонский двор разбередило следующее событие. Царь Филипп оставил Александра регентом в Македонии, пока сам осаждал вместе со своими полководцами Византий. Тем временем, персидские послы нового Великого Царя Дария Третьего, наследника династии Ахеменидов, прибыли ко двору Филиппа Македонского, его самого там не застав.
   Александр ничуть не смутился. Он постарался на славу, приготовив им теплый прием, угостив по царски, удивив персов обходительностью и внимательностью. Он усадил за один стол своих друзей, по правую руку посадив своего старого друга, перса Артабаза, который несказанно удивил гостей своим жизнерадостным видом и лояльностью к македонскому принцу и регенту. Александр заверил персидских послов в собственных союзнических интересах, не уставая выражать искреннее восхищение из великой страной.
- Я давно восхищаюсь вашей Персией, - повторил Александр за третьей сменой блюд, - немного осоловевшим гостям, - Быть может, это ваша история, быть может это то влияние, которое на меня оказал мой друг и друг моего отца, - он поднял чашу с вином по направлению к улыбающемуся странной улыбкой Артабазу, - У меня есть мечта,...
 Он задумчиво откинул волосы со лба ладонью,
- И это мечта - Посетить могилу Великого Царя Кира, завоевателя и строителя величайшей империи из всех известных. Я считаю его одним из гениальнейших людей, живших когда-либо, впрочем, все персидские цари которых я знаю, отличались редкими достоинствами.
  Персы несколько удивились, но вскоре нашли эту мечту вполне достойной, и речь достаточно учтивой и не заметили, как стали наперебой рассказывать о подвигах великого полководца. Александр спорил с ними, мягко, соглашаясь и провоцируя говорить еще и еще.
- А где она находится? – спросил он, едва пригубив вино.
 Чернобородый перс, старший в их делегации принялся описывать, как добраться до нее, если следовать от основной дороги вдоль побережья.
  Александр округлил глаза от удивления:
- По той самой дороге, которая идет от Эфеса? У вас есть такие длинные дороги? Это невозможно.
- Возможно, - поднял палец вверх пузатый посол в загнутом вперед колпаке и цветастом халате, надетым на белоснежные, собранные на лодыжках штаны, - И это еще не самая длинная дорога. Самая широкая и длинная, словно поток Истра пронизывает страну с севера на юг.
 - Отсюда – Александр провел пальцем по воздуху – и... сюда? – палец его ушел в сторону,
- Нет, - нетерпеливо перебил его толстый чужестранец, он говорил по-гречески бегло, но с сильным акцентом, - не так, наоборот.
 Александр наморщил лоб, следя за его руками, лицо его стало грустным.
- Не понимаю, - растерянно вздохнул он.
- Дайте перо и где нарисовать, - Посол едва не подпрыгивал на месте, а Александр подал знак своему секретарю подать писчие принадлежности. Артабаз сидевший за столом поперхнулся вином.
   Перс принялся рисовать, а Александр с сияющими удивлением и восхищением глазами расспрашивал его, задавая иногда вопросы, которые заставляли персов весело смеяться, а иногда проницательно попадая в точку.
   Неарх сидел поодаль, но он сразу узнал Гефестиона. Непонятно как и непонятно отчего, но в ряду гетайров он увидел его и сразу понял, что это он. Может быть, дело было в том, что он уже достаточно хорошо узнал Александра, а может быть, подсказало сердце, но никогда позже он не мог бы объяснить, почему он это понял.
Быть может, было что-то особенное в его лице. Оно было, как с картинки. Красивым до нереальности. Глубокие карие глаза, цветом и формой напоминающие миндаль, вместе с ровными дугами темных бровей они придавали лицу слегка высокомерное выражение. Волосы его вились сами и обрамляли отросшими темно-каштановыми, локонами бронзовое от загара лицо с точеными чертами. Прямой нос с тонкими ноздрями, придавал лицу аристократизм, а чувственные губы, как на статуях Олимпийских богов, особенно верхняя четко очерченная, довершали образ совершенной и недоступной для простого смертного красоты. Кому еще могло принадлежать это как не Александру.
   Быть может, дело было в его осанке. Гефестион был выше своих товарищей, его телосложению мог бы позавидовать любой атлет, однако тело его, хотя и очень развито мускулами, не было грузно, и скорее было идеальной машиной смерти и... он с трудом заставил себя додумать до конца, наверное... любви.
  После богатого пира, полного сладких речей и заверений во взаимной любви и союзничестве, Александр повел посольство царя Дария в сад, Гетайры шли за ним поначалу, но вскоре двое из них значительно  поотстали от остальных. Они подождали, пока посольство скроется за углом.
    Гефестион подошел к Неарху вплотную:
- Ты, что ли, Неарх? – спросил он, недобро сощурившись.
- Я, - Неарх смело выпрямился ему навстречу, - Чего тебе?
- Ничего, - с издевкой проговорил Гефестион, закусив губу, - Просто пришел посмотреть на мандавошку, которую Александр подцепил на Крите.
  Неарх, не говоря ни слова, ударил Гефестиона кулаком в лицо, принимая вызов. Гефестион ударил его в ответ. Критянин оттолкнул противника от себя, македонец бросился на него.
- Гефестион!!! – Птолемей, задержавшийся наверху у дворца, сиганул через балюстраду, сбегая по склону вниз – Ты чего творишь-то, мать твою за ногу?!
 Гефестион вместе с Неархом покатились по земле, не обращая на Птолемея ни малейшего внимания.
- Гефестион!!! ГЕ-ФЕС-ТИ-ОН!!! – проговорил он по слогам, упираясь ногами в землю и пытаясь оттащить Гефестиона от критянина, - Чего ты брыкаешься, скотина?! Гефестион! Неарх! Отцепись, я сказал, отцепись, сейчас же! Ну-ка разошлись, сейчас же, разошлись, а не то я позову охрану, и вам точно несдобровать!
   Странно, но его увещевания все-таки подействовали на соперников, пускай даже и спустя несколько минут. Неарх вытер лицо смуглой ладонью, размазав по нему дорожную пыль еще больше, и сел на пригорок прямо на траву. Гефестион поднялся на ноги, тяжело дыша, и наклонился, опершись руками о колени.
 - Вы чего, охуели? – прямо спросил Птолемей, - Чего вы не поделили-то?
Разумеется, никто ему не ответил, да вряд ли он этого и ожидал.
- Взрослые уже, а ведете себя как дети, право слово, Александр будет недоволен…
 Гефестион выпрямился, чтобы что-то сказать, но Неарх опередил его:
- Не говори ничего Александру, Птолемей. Я тебя прошу.
Гефестион быстро глянул на смуглого жилистого юношу, сидящего на склоне. Неарх поднялся на ноги и подошел к мощному, плечистому Птолемею, - Он не должен об этом узнать, - сказал он, тронув сына Лага за плечо.
  Птолемей пожал плечами:
- Дети малые, право слово, дети малые…Ладно, пошли, вояки.
Гефестион и Неарх двинулись за ним следом. Гефестион поглядывал на него искоса.
- Что, Пенелопа, дождалась своего Одиссея? – внезапно насмешливо вскинул голову Неарх.
- Эй-эй-эй, - Птолемей вновь кинулся разнимать их, - ну-ка ведите себя как взрослые люди, а не то я расскажу все Александру.
   Они возлежали в саду, под тенью шатра и зеленых олив и кипарисов, Александр все также продолжа общаться с персами. Общение шлее гораздо веселее, не надо было даже вслушиваться в смысл сказанных ими слов, и без того было видно, что они полностью попали под магическое очарование македонского царевича.
   Неарх с Гефестионом встали позади Александра. Тот окинул обоих быстрым взглядом, задержавшись на ссадинах.
- Что это с вами? – довольно равнодушно спросил он, и, не дождавшись ответа, продолжил оживленную беседу с послом.
Неарх с Гефестионом переглянулись у него за спиной, Гефестион пожал плечами, а Неарх устало покачал головой. Они поняли друг друга без слов. Гефестион протянул руку Неарху, критянин горячо ее пожал.
   Вечером Александр проводил послов в царские бани, позвал к ним музыкантов, актеров, прекраснейших танцовщиц, и гетер.
  Персидские послы покинули Македонию через неделю, абсолютно очарованные приемом, страной, людьми и  любезным и заботливым хозяином, с тех пор в Персии стали говорить: «Филипп – великий полководец, но Александр поистине велик».
 
***
 
   Евмен, царский секретарь, сидел у Александра ног и с выражением зачитывал иски от македонцев, которые надо было рассмотреть сегодня на царском суде до вечера. Евмена с большим пафосом навязал Александру сам Филипп, тому поначалу не показалось это хорошей идеей, но вскоре он изменил свое мнение. Евмен был умен, хитер, довольно забавен. Он мог пролезть в любую дыру во дворце, и ничего из происходящего не могло пройти мимо него. Кроме того, несмотря на свой достаточно молодой возраст, ему было около двадцати, он перехватил у своего предшественника сложную сеть осведомителей, и успешно ею руководил. В сущности, можно было сказать, что ни одно мало-мальски значимое событие, происходящее в Пелле, да и во всей Македонии, пройти мимо него не могло. Он был маниакально внимателен к деталям, молился на каждую запятую и черточку в ведомых им документах, и не позволял себе ни одной неточности. Он был самолюбив и резковат порой, осознавая свою собственную значимость, однако свое место знал хорошо. Они уже разобрали сегодня пару дел, и это вымотало их обоих.
   Александр сидел, поджав под себя правую ногу, и с остервенением грыз рукоятку своего кинжала. Лицо у него было не то чтобы отрешенное, на нем попросту отсутствовало любое разумное выражение, в принципе, подобающее в природе человеку. Ситуация на севере Македонии все больше обострялась, и с отъездом Филиппа внезапно вскрылась, как гнойный нарыв. Он ждал своего гонца два дня назад, но гонец пропал, и он послал за новостями Протея с охраной. Он все еще не вернулся, хотя должен был поутру, и Александр нервничал.
- Македонец Аминта подает иск против соседа, македонца Пилидия о краже барана.
Александр, тихо матерясь по-македонски, опустил ногу вниз, придал лицу более подходящее выражение, и убрал кинжал, сунув его в ножны на поясе.
В залу вошли два македонца и охрана.
  Аминта, короткий со щербатыми зубами принялся за изложение своего дела, поначалу Александр слушал его внимательно, но вскоре от количества говоримых слов Аминтой в минуту он попросту отключился.
- Ну так вот, значит, его жена мне и говорит, давай, пока муж в отъезде, ты поможешь мне заколоть барана, - услышал Александр, когда усилием воли смог заставить себя слушать опять, -   и что вы думаете, захожу я и мне его жена, оп, и обед на стол и вина нацедила, я подумал, вот хорошая женщина, а она прыг и уже без одежды стоит, знал бы я что он потом у меня половину отары перекрадет под это дело, подумал бы три раза...
  Сегодня Александр в первый раз в жизни подумал, что Эзоп вовсе даже и не шутил, может быть, у него и вовсе не было чувства юмора.   Он наклонил голову вправо и демонстративно заткнул себе ухо.
- Что вы делаете? – опешив, спросил истец.
- Пытаюсь оставить другое ухо для другой точки зрения, - сказал Александр.
   Еще несколько дел, которые они разобрали сегодня, были менее мучительны, да и Александр понемногу, привык и перестал тонуть в словесных потоках, приучив себя ловить только ключевые моменты и факты и задавать вопросы четко, и по ним. Когда ситуация становилась для него ясна как день, он просто прекращал слушать и выносил свой приговор. Никто не пытался ничего оспорить, стало быть, судил он справедливо и по совести.
- Устал я чего-то сегодня, хуйней страдать, - сказал Александр, когда все закончилось, потягиваясь и подходя к колонне, чтобы поймать осенний ветер, - и жопу, к тому же, отсидел.
  Евмен хохотнул.
- Крепитесь, - сказал он - Такова жизнь царя. Вы читали дворцовые дневники? Про вас тоже будут писать. Царь Александр встал рано, принял ванну, завтракал сидя, потом играл в мяч. Весь день разбирал судебные дела...
- ..о краже баранов, - закончил за него фразу Александр, - Да, Евмен, ты пиши-пиши. Кто знает, может быть, спустя много тысяч лет потомки будут меня боготворить. Я стану величайшим специалистом по разбору дел о краже баранов. Мое имя впишут в скрижали истории. И тебя, как великого биографа Барановеда Великого.
- Издеваетесь, - почему-то обиделся Евмен, - вы думаете, то, что я делаю не важно?
- Прости, Евмен, - Александр подошел к нему и положил теплую руку на угловатое плечо белокожего и черноволосого молодого человека, - Я иронизировал над собой, а задел тебя. Строго говоря, сейчас, из нас двоих осмысленной деятельностью занимаешься именно ты.
  Выражение незаслуженно оскорбленной гордости исчезло с подвижного лица Евмена.
- В котором часу будете обедать? – спросил он.
- Я не буду, - мрачно сказал Александр, - хотя нет, постой, буду, вечером, пригласи на обед всех моих друзей и командиров гарнизона. Распорядись подать чего получше, но вина чтобы было немного.
- Пердикка не будет присутсвовать, он отъехал из города. У него с отцом плохо.
Александр покачал головой.
- Узнай, чем нужно помочь, и сделай все, что будет необходимо. Деньги, лекарства, люди – пошлешь столько, сколько нужно, без ограничения.
- Будет исполнено, Александр.
Александр вздохнул:
- Где же, в конце концов, наш Протей?
Ответом на его вопрос прозвучал грохот, разнесшийся по коридорам, и шум краткой рукопашной схватки и ругани. В ту же секунду дверь распахнулась, и  Протей ворвался в царский зал, отпихивая от себя охрану, тяжело дыша и   с выпученными глазами:
- Александр! – он отобрал короткое копье у стражника и замахнулся им угрожающе в его сторону, не обращая ни малейшего внимания ни на неодобрительные взгляды, которые кидал в его сторону Евмен,   ни на наконечник копья другого охранника, воткнувшегося прямо ему между лопаток.
- Протей! – Александр недовольным жестом приказал охранникам отойти, и бросился навстречу невысокому смуглому Протею, заключая его в объятия - Как дела? Что там?
 Протей рухнул на ложе стоящее у стены в полнейшем изнеможении, он был покрыт дорожной пылью, на которых соленый пот проел частые дорожки.
 - Беда, Александр, - сказал, задыхаясь, Протей, -  Меды подняли вооруженное восстание. Они перебили македонский гарнизон внутри столицы. Совершили четыре нападения за последнюю неделю на наши отряды. Сдается мне, это объявление войны. Гонец твой тоже погиб.
   Александр отвернулся, и задумчиво прошелся по зале, потирая большим пальцем уголок рта. Он жестом предложил Протею сесть, и тот воспользовался его предложением, чтобы со стоном опуститься на стул и вытянуть уставшие и стертые в кровь от долгой скачки ноги.
- Знаешь, что делали Древние Греки, ну там мирмидонцы, например, или данайцы, с гонцами, которые приносили дурные вести? – тихо и насмешливо проговорил Евмен, пропахшему конским потом Протею, - Они отрубали им головы.
- А что они делали с гонцами, которые приносили добрые вести, завистливый книжный червяк? – хмыкнул Протей в ответ ему – Прибивали еще одну?
 Александр криво усмехнулся, слушая их.
- Протей, ступай отдохни с дороги, помойся и отоспись, думаю, мне вскоре понадобится твоя помощь, - он похлопал молочного брата по плечу,  - проследи, чтобы рабы позаботились о твоей лошади и подготовили доспехи.
  Он смотрел на то, как Протей устало поднялся. Евмен поднялся вслед за ним и официально проговорил.
- Александр, правитель Македонии, желает вам доброго здравия, и  просит вас присутствовать сегодня на ужине, Протей.
 Протей странно глянул на Евмена, потом на Александра, потом опять на Евмена. Он сначала едва не рассмеялся, потом придал лицу серьезное выражение:
- Передай Александру, правителю Македонии, которому я желаю доброго здравия ничуть  не меньше, что я почту это за великую честь, - кивнул он, потом быстро повернулся к царевичу – А курица сегодня будет, братец? – облизнувшись, спросил он.
 Александр рассмеялся.
- Евмен, распорядись.
- Уже выполнено.
Протей удалился, и Евмен подошел к Александру ближе:
- А вот и Десерт, - хмыкнул он, - Медов заказывали? Что собираетесь делать? Пошлете послов?
- И не подумаю, -   Александр заложил руки за спину, на лице его нарисовалось мечтательное и в чем-то даже странным образом сладострастное выражение, - Я думаю, бунты надо усмирять быстро и жестко, в чем-то даже жестоко. Чтобы другим неповадно было, – он повернулся у Евмену, -   Ты говорил у тебя есть пара осведомителей, - я хочу встретиться с ними сегодня до вечера, - и приведи следопытов. Завтра в шесть утра я жду у себя командиров всех военных подразделений в Пелле, включая ополчение. Записал?
- Так точно, мой господин.
-  Завтра вечером мы выступаем. Все должно быть готово к полудню.
Евмен задумчиво кивнул. Открыл рот. Потом закрыл. Потом подумал и опять открыл:
-Александр, я не знаю, позволено ли мне лезть, но...
- Говори, - сказал Александр.
-  Дела-то как обстоят, - начал Евмен, - Парменион в Малой Азии, Аттал и  Антипатр под Византием с Филиппом, даже Клит с ними, здесь нет ни одного полководца, позволено ли мне будет поинтересоваться, Александр, а кто, собственно, поведет войска?
- Не знаю,…быть может…ты? - сказал Александр, скрестив руки на груди, и глядя на Евмена.
- Но я не умею, - испуганно замотал головой молодой парень, - я…не могу.
- Вот и я так думаю, что не можешь – согласно кивнул Александр, - А, следовательно, методом исключения, остаюсь я. Прикажи подготовить мое оружие и  Буцефала. Если повезет, завтра к вечерней заре мы уже осадим город.
- Простите меня, мой господин, - Я распорядился еще в начале недели. Я думаю, все уже готово.
 Александр удивленно приподнял бровь.
- Ну, я подумал, что... раз вы так обеспокоены ситуацией на севере, быть может, вам понадобится... – пояснил Евмен, - У меня работа такая.
- Мне нравится твой подход к работе, - усмехнулся Александр.
- Но кто останется в Пелле?
Александр махнул рукой:
- Подпишешь пару актов о том, чтобы вернуть  украденного соседом барана из отары македонца Аминты, и сам, без моего участия, Евмен. Тут у тебя соображения хватит на троих. Знаешь, как меня учил Филипп?  Главное – побольше хмурься, и делай вид поважнее и позанятее, и наказывай построже, чтобы в следующий раз подумали, прежде чем лезть со всякой ерундой. А я скоро вернусь.
- Но Филипп…
- Евмен, - Александр остановился у двери - Я очень люблю тебя за то уважение, которое ты выказываешь моему отцу,   - он глянул на секретаря из-за плеча, - но подчиняться ты будешь мне.
- Даже и не думайте сомневаться, мой господин, - хмыкнул Евмен, - Кто из гетайров поедет с вами?
- Все… и Гефестион, - сказал Александр.
- Все и Гефестион, - эхом повторил Евмен, - я так и думал, - но к его счастью Александр уже закрыл   двери.
На закате дня, Александр сбежал с лестницы в полном военном облачении, полотняная кираса была надета на длинную льняную рубаху, таким образом, получалось, что бедра его были слегка прикрыты сверху кусками белой материи и кожаными пластинами, спускающимися от укрепленного пояса. И прикрыты они гораздо менее целомудренно, нежели чем хитоном, и даже в чем-то менее целомудренно, чем без него. Гефестион  с детства привык уважать идеалы эллинского воинского героизма, но это не помешало ему ревностно  и даже несколько неодобрительно окинуть его взглядом.
Однако, похоже, остальные не придали этому такого уж значения. Селевк, Пердикка и Протей вытянулись навстречу главнокомандующему.
- Войско готово!   - отрапортовал Александру Селевк, - Птолемей с конницей гетайров внизу, ждет ваших распоряжений.
- Хорошо, - кивнул Александр без тени улыбки на лице, под глазами у него залегли темные круги от нескольких бессонных ночей, но в лице не было ни тени страха или сомнения, - Где критянин?
- Не появлялся, Александр – Евмен шел за Александром словно тень, не отступая ни на шаг, - прикажете найти?
 Александр кивнул.
- Разрешите? – спросил Протей с усмешкой, - Он во дворе, упражняется.
- Упражняется? – удивился Александр.
 Они сбежали вниз, к атриуму, где, старательно уперев голову в пол, ходил вокруг, одновременно оборачиваясь вокруг своей оси, Неарх. Ходил давно и увлеченно, весь вымок от пота и никого не замечал вокруг. Гетайры от удивления открыли рот, а Александр прикрыл лицо рукой, чтобы скрыть смешок.
- Разогните его кто-нибудь и посадите на коня, мы выезжаем, - мучительно старательно сохраняя серьезность на лице, сказал он, отвернулся, и пошел прочь, ухмыляясь.
Они быстро прошли вверх по течению Струмы, делая остановки только по крайней необходимости, за сутки, добравшись до горного хребта, защищающего медов со стороны Македонии от нападения. Александр пустил войско форсированным маршем в обход горной гряды, прошел еще один день и половина ночи. Горы, опоясывающие пристанище мятежных медов прикрывали их от нападения самым идеальным образом, с одной стороны их защищала река Струма, а с других сторон словно стенки огромной чаши, их защищали неприступные горы. Около развилки реки было два широких прохода, удобно обстреливающихся с холмов и из-за стен города. Тут меды и ждали македонцев, и стянули все силы.
  Они появились в узком проходе между горами, с севера, там, где их никто не ждал, внезапно и с невероятной скоростью. Лавиной, налетев на незащищенный край, с налету взяв ворота без охраны. И пока войска подтягивались из долины у развилки Струмы, город был уже захвачен. Город уже горел, поднимаясь в небо черными столбами дыма и отчаянными криками жителей, когда к нему стали подтягиваться вооруженные отряды. Но их македонцы разбили уже поодиночке и без всякого труда.
Даже старые и опытные воины удивились стремительности и ужасающей точности операции. Александр спланировал и провел все просто идеально. Так, что в это невозможно было поверить.
Они потеряли убитыми не более десятка человек. Уничтожив защитников города всех до единого. Буцефал ловко перескакивал через трупы и разгромленные торговые лавки и жилища, выезжая на центральную площадь столицы медов. За ним скакали щитоносец Александра, его телохранители, и Гетайры.
  Александр спешился и подошел к Гефестиону, задумчиво сидящему на корточках над трупом, судя по богато разукрашенным доспехам, знатного защитника города. Гефестион рассматривал кинжал, висевший у него на поясе с костяной рукояткой, украшенной золотом и каменьями. Рукоятка кинжала была выточена великолепно, она лежала в ладони как влитая, грея ладонь изнутри. Оружие казалось просто живым. Гефестион сидел на корточках у трупа и решал сложную моральную задачу, снять ли оружие с трупа, или оставить так, но тогда велика вероятность, что это чудо подберет себе кто-нибудь другой.
   Тяжелораненый мед недалеко от Гефестиона внезапно зашевелился, бормоча проклятия, когда Александр проходил мимо него, он, невероятным усилием воли резко сел и выхватил оружие, бросаясь на царевича. Его щитоносец не успел среагировать но Александр оказался быстрее, он мощным движением меча обезглавил противника, забрызгивая кровью и себя и гетайров. Мед тяжело осел вниз.
  Александр убрал окровавленный меч в ножны и шмыгнул носом. На вопросы своих телохранителей он ответил лишь нетерпеливым жестом. Телохранители взяли с собой несколько солдат и пошли проверять трупы. Добивая тех, кто, как казалось им, еще дышит или протыкая мертвых, для верности. Вместе с ними с коней соскочили Протей, мокрый как мышь и Селевк в изрядно погнутых со всех сторон доспехах, однако чудесным образом не раненый.
- Разве это не прекрасно, - спросил Александр кого-то, не обращаясь конкретно ни к кому.
  Гефестион посмотрел на дымящиеся глиняные хибарки, разрушенные улицы, и мертвые тела   мятежных защитников города, остывающие в лужах темной крови. На толпы звенящих доспехами македонских воинов, хватающих оставшихся в живых жителей, женщин и детей, вопящих, храбрые завоеватели с перекошенными от ненависти лицами тащили их по улице, беспощадно грабящих все что только возможно, на разорванный мечом залитый кровью труп практически у самых ног Александра.
- Смерть? – спросил Гефестион, вставая рядом с ним.
- Жизнь, - ответил Александр, - как понять, где кончается одно и начинается другое… -  И так ли оно противостоит друг другу как это принято считать? Жизнь и Смерть.  Разрушение и Созидание. Или это просто равные части единого целого. И одного не бывает без другого. Люди, империи и страны, рождаются и умирают. Одни должны умереть для того, чтобы родились другие. Нам, смертным, кажется, что жизнь несправедлива и нелепа, и она отбирает у нас то, что нам особенно дорого. Но это все, в сущности не так уж и важно. Важно лишь то, что ты успел сделать. И то, в общем, тебе не дано узнать, были ли твои усилия тщетны, или ты смог стать одним из тех, кому, пусть на краткое мгновение, дано повелевать жизнью.
    Гефестион ничего не сказал. Он не только не понял, но, по правде говоря, совсем не хотел бы об этом всем задумываться. Во-первых, жизнелюбивому его нраву, в общем, претили такого рода измышления, а во-вторых, к словам Александра он с некоторых пор стал относиться не только с уважением но и с некоторой опаской. Потому что зачастую оказывалось, что-то, что он понимал как конкретное рассуждение – оказывалось шуткой, а то, что он раньше понимал как чистую абстракцию в размышлениях своего лучшего друга, обернулось вот сожженным городом и горой трупов у них под ногами. В сущности, он был растерян и совсем не знал, что ему думать. Он наклонился, и все-таки отобрал нож у убитого. Тем временем Александр продолжил:
- Это будет мой первый город. Первый город моей Будущей Империи. Город Александра. Александрополис.
Гефестион кивнул.
- Да. Вот это я понял.
Александр положил руку ему на плечо, улыбнулся краешком рта. Ресницы его отбрасывали тень на щеки, и он совсем не видел его глаз, да Александр и не хотел, чтобы он видел.
- Местных жителей мы продадим в рабство, отец убьет меня, если узнает, что я всю военную добычу оставил воинам. Так мы получим сколько-нибудь талантов для государственной казны. Всех, до единого, кто остался в живых.  Необходимо устроить торжественные похороны, для наших соратников, и убрать трупы медов.
 Гефестион задумчиво молчал, ветер трепал отросший каштановый чуб.
- Позже, когда мы отстроим самое необходимое, надо будет поселить потом здесь ветеранов, и жителей из округи. Ты поможешь мне, Гефестион со всем этим...хозяйством? – Александр посмотрел на него в упор.
Гефестион   странно смотрел на него в ответ. В глазах его скакали сумасшедшинки. Он старался это скрыть как мог, понимая, как дико, наверное, она сейчас выглядит, но никак не мог сдержать рвущегося из его груди смеха. Он расхохотался.
- Что такое? – тихо, едва слышно, спросил Александр, нахмурив выгоревшие брови.
   Гефестион хотел сказать в этот момент обо всем. О Лептине, носившей его дитя, и о ее смерти от рук его родителей. О его невероятных и бесчеловечных амбициях. О павшей перед шестнадцатилетним юношей столицей воинственного племени. О том, что он не может понять, с каким хладнокровием и цинизмом он принял это все как должное, и как быстро. Он хотел сказать, что потерял того мальчика, который был его лучшим другом и первой любовью. Мальчика, излучавшего сияние и свет, который и хулиганить-то умудрялся как-то особенно, так, что родители все равно ставили им его в пример. И потерял навсегда. Этот молодой мужчина рядом с ним, он был другой. В нем была тьма. В нем была боль, ненависть и страх, и эта тьма невероятным образом делала его еще сильнее и притягательнее. Разрушительная и головокружительная сила тьмы словно бы ворвалась в уютный мир тепла и света, парадоксальным образом теперь сосуществуя вместе. Упорядоченность и Хаос. Привнеся в него сумасшествие творения. Заставляя понять, что это уже не остановить, и в следующий раз, когда он задумается над этим, он уже будет смеяться над тем, какими большими ему казались планы, которые строил этот юноша, когда мечтал основать свой первый город, потому что они уже будут гораздо дальше и выше. Он хотел сказать все и не знал, как это сделать. Он хотел сказать все, но не знал зачем.
- Знаешь, - сказал он наконец, -  ты прости мне этот дурацкий смех, я не знаю… говорил я тебе это раньше,….я вот стою сейчас здесь и понимаю, что я ни черта не понимаю. Меня размазало по центральной площади, блядь, Александрополя…если позволишь так выразиться. Я боюсь сейчас тебя, я боюсь сейчас себя, я понимаю только одно. Это не шутка, это серьезно. Я сделаю все, только потому, что я теперь не смогу быть тем, кем бы ты не хотел меня видеть. Я не должен был бы ни при каких обстоятельствах, что я не мог бы, поддаваясь никаким логическим законам, но я только сейчас понял как сильно…я…тебя…я…
 Александр закрыл ему рот рукой. В глазах его впервые за последние несколько месяцев промелькнули золотистые смешинки.
- Молчи, Гефестион, - прошептал он, - Молчи…не говори больше…
Гефестион освободился, возмущенно хватая ртом воздух.
-  Я не знаю, имею ли я право слышать то, что ты мне скажешь. Я сам не знаю. Об одном прошу. Будь со мной всегда, - сказал Александр, - что бы ни случилось. 

Ссылки и пояснения


 
 
К главе 1


* Реальная фраза, приписываемая одному из учителей Александра Менехму, высказанная на просьбу царственного ученика объяснить урок как-нибудь попроще. По крайней мере, по мнению Ф. Шахермайра. Кроме того, историк утверждает, что просьба объяснить проще объяснялась не недопониманием ученика, а скорее его манерой глумиться над ограниченными и пафосными преподавателями.

** Фраза, приписываемая Филиппу Македонскому как одна из любимых, по мнению целого ряда исследователей.


*** На самом деле, вряд ли кто-нибудь решиться спорить всерьез, говорила ли это сама Олимпиада, или это было приписано историками ей позже, как продолжение мифа о Божественной Сущности Александра Великого. По крайней мере, я, точно не решусь. Но, говорят, что она это говорила. Что ж, поверим. В принципе есть такая поговорка – хорошие идеи витают в воздухе.


**** Действительно, исследователи утверждают, что эта сцена существовала в действительности, и Филипп Македонский представил своего сына войскам как будущего полководца.


*****Охота на льва на самом деле имеет место быть в отрочестве Александра. Впрочем, охота всегда занимала огромное место в его жизни. По крайней мере, по свидетельствам Царских Дневников, описывающих времяпрепровождение македонского царя, охота на лис, птиц и прочую живность занимала там далеко не меньшую часть. Сцена давно романтизирована – еще древними римлянами. Существует ряд мозаик изображающих ее, однако имена соратников, помогавших Александру завалить зверя, меняются, иногда упоминается уважаемый пленник Филиппа, перс Артабаз, иногда Гефестион, а иногда даже Кратер.
 
 
К главе 2.


* Аристотель и его идеальное государство. Действительно, как это ни странно, популярную в наши дни идею о том, что политика государства должна опираться на средний класс и сочетать разные виды правления – первым высказал именно Аристотель, учитель Александра Македонского. Около двух с лишним тысяч лет назад.


** Об этом говорят нечасто. Принято считать, что Аристотель придерживался нацистских воззрений, в том смысле, что эллинов он считал высшей расой, а персов и прочих – варварами. Однако часто забывают, что помимо прочего, Аристотель был одним из величайших специалистов по восточной культуре и религии, и пониманию этой культуры, и религии, зороастризма – по сути истока христианства и мусульманства – научил Александра именно он.


*** Греческий памфлетист Феопомп действительно стал известен истории свое шуткой, обвиняя македонский двор в распущенности, он умышленно перепутал название гетайров (друзей царя) с гетерами (проститутками). Впрочем, в том числе он глумился и над самим институтом гетайров, созданным Филиппом II исходя из нужд массового объединения разрозненной в то время Македонии в единую силу под предводительством царской семьи. И действительно, вокруг себя Филипп собрал наиболее лояльную македонскую знать, к числу которой принадлежали Парменион, Антипатр и Аттал. А сыновья наименее лояльной македонской знати отправились на обучение вместе с его сыном Александром. Таким образом, Филипп предполагал привязать их друг к другу с детства и решить национальную рознь. Однако, у любой хорошей идеи есть недостаток равный или превосходящий ее, и это старание сыграло свою плохую шутку во взаимоотношениях Филиппа и Александра позже.


**** Реальная фраза Демосфена.


***** Выдающийся историк Дж. Р. Фокс утверждает, что имидж Александра Македонского был довольно двусмысленным даже в то свободное от современных предрассудков время. Начиная от длинных, не по моде волос, и тем, что он первый отказался отращивать бороду (потом, позже, в общем эта мода насильно-харизматично распространилась на весь античный мир и стала как это ни странно синонимом Мужественности с большой буквы, но в то время это было довольно откровенно. Ко всему прочему он был еще и невероятно симпатичен, если не сказать откровенно миловиден. Одним словом, греческие послы на самом деле чуть не тронулись умом от его выступления на одном из пиров. По крайней мере, о вызывающей двусмысленности поведения юного царевича в детстве ходили легенды. Нет. Позже уже не ходили. Потому что Александра они на самом деле довольно сильно бесили. Разве что киники позволили себе схохмить уже спустя много лет после смерти Александра: Александр был побежден однажды, и только лишь бедрами Гефестиона.


******Реальная фраза Александра III Македонского


*******Легендарная речь Эсхина в защиту Филиппа Македонского, к сожалению, не сохранилась. Однако я использовала цитаты из писем Исократа, учителя Демосфена, на свой страх и риск. Исократ видел в македонской гегемонии единственный путь для выхода Эллады из политического кризиса.


******** Одна из действительных речей Демосфена, входящих в анти-македонский цикл Филиппики, отрывок процитирован здесь полностью.