Век живи, век учись. Правда, у этой присказки есть продолжение — «…а помрёшь дураком». Вот и я оказался в ситуации продолжения пословицы — почти всю сознательную жизнь думал, что бессмертная фраза «Овес нынче дорог?» принадлежит Ильфу и Петрову (© «Двенадцать стульев» Даже помню, как в конце 80х будучи в Твери хотел на такси доехать до Ржева, и когда таксист назвал цену — что-то совсем дикое по тем временам — я эту фразу употребил). Каково же было моё удивление, когда прочитав «Подходцев и двое других» Аверченко (что самое забавное, не в первый раз!) в самом начале наткнулся на диалог: — Должен тебя огорчить извозчик, но ты едешь гнусно, отвратительно. — Овес нынче дорог, барин. Вот так жизнь тычет носом в несоответствие амбиции и амуниции 🙁 Ты думаешь, что в чём-то (литературе, например) ого-го, а жизнь говорит «э-хе-хе». А у вас, друзья, были ли подобные случаи — думаешь, что знаешь «где какая рыба и почём» (кстати, кто отгадает, откуда цитата?), а на деле оказывается, что в курсе всего лишь стопитсотого перепева, а никак не оригинала?

Олег Лекманов

«ОВЕС НЫНЧЕ ДОРОГ»

(«Двенадцать стульев» (1928) И. Ильфа и Е. Петрова: из дополнений к комментарию)

В одиннадцатой главе романа Остап Бендер интересуется у бывшего архивариуса Коробейникова о том, в какую сумму тот оценивает ордера на мебель Ипполита Матвеевича Воробьянинова.

Коробейников отвечает:

– Ну что ж, семьдесят рублей положите.

– Это почему же так много? Овес нынче дорог?

Старик мелко задребезжал, виляя позвоночником.

– Изволите шутить…1

К шутке Остапа про овес (быстро превратившейся в крылатое словцо) автор лучшего комментария к роману, Юрий Константинович Щеглов, сделал такое примечание:

Намек на обычай извозчика торговаться с клиентом, ссылаясь на дороговизну овса.2

Но, похоже, у шутки Бендера про овес имеется и литературный источник. Мы говорим о юмористической повести Аркадия Аверченко «Подходцев и двое других» (1917), главный герой которой на первой странице ведет следующий диалог с извозчиком:

– Должен тебя огорчить, извозчик, но ты едешь гнусно, отвратительно.

– Овес нынче дорог, барин.

– Не вижу никакой логической связи между ценой на овес и скоростью движения лошади.

– Чаво?

– Тово. Это все равно как если бы я, доехавши до места назначения, отказался от уплаты причитающихся тебе денег под тем предлогом, что нынче калоши вздорожали на сто процентов.3

Во-первых, отметим, что у Аверченко упоминание об овсе логически крепко связано с извозчиком и его лошадью, а вот шутка Остапа алогична (Коробейников пытается торговаться с великим комбинатором не о цене за проезд на лошади, а о цене на ордера), следовательно, эта шутка нацеливает внимательного читателя на поиск подтекста. То есть, фраза «Овес нынче дорог!» – одно из многочисленных «темных мест» в тексте «Двенадцати стульев», просветляемых при обращении к подтексту (в значении ).

Во-вторых, обратим внимание на то обстоятельство, что, окончательно рассчитываясь с Коробейниковым, Бендер поступит точно по рецепту, предложенному Подходцевым. Он откажется от уплаты причитающихся старику денег под смехотворным предлогом:

– Голуба, – пропел Остап, – ей-богу, клянусь честью покойного батюшки. Рад душой, но нету, забыл снять с текущего счета.4

Тут нужно вспомнить, что жалоба извозчика на дороговизну овса в почти такой же, как у Ильфа и Петрова форме (но не в точно такой же, в отличие от Аверченко!) встречается в повести Валентина Катаева «Растратчики» (1926), как известно, послужившей для «Двенадцати стульев» своеобразным текстом-образцом:

– Ты, извозчик, вот что, – сказал Филипп Степанович, постепенно приходя в себя и набираясь своего обычного чувства превосходства и строгости, – вези ты нас, извозчик, теперь по самым вашим главным улицам. Мы тут у вас люди новые. Приехали же мы сюда, извозчик, из центра, по командировке, для того, чтобы, значит, обследовать, как у вас тут и что. Понятно?

– Понятно, – ответил извозчик со вздохом и сбоку поглядел на седоков, думая про себя: «Знаем мы вас, обследователей, а потом шмыг через проходной двор и до свиданья», но все-таки подтвердил: – Так точно. Понятно.

– Так вот, и вези нас таким образом.

– Овес, эх, нынче дорог стал, барин, – заметил извозчик вскользь.5

Однако, сходство реплик в данном случае, по-видимому, свидетельствует не о том, что Ильф и Петров цитируют именно Катаева, а о том, что шутка Аверченко была популярной в кругу писателей одесситов.

Ведь к повести Аверченко восходит в романе «Двенадцать стульев» не только фраза про овес, но и, как минимум, еще три ярких фрагмента.

Первый – заказ гроба Ипполитом Матвеевичем похоронных дел мастеру Безенчуку в финале первой главы: «– Черт с тобой! Делай! Глазетовый! С кистями!»6 Сравним со следующим диалогом в повести Аверченко:

– Дело начинает налаживаться! По дороге я забегу также в погребальную контору… Костя, ты какие больше предпочитаешь – глазетовые?

– Все равно.

– С кистями?

– Все равно.7

Второй фрагмент – описанная в третьей главе «Двенадцати стульев» кроличья эпопея отца Федора.8 Сравним с мимоходом предложенным в повести Аверченко удачным способом вкладывания денег: «Можно купить кроличий завод. Выгодное дело!»9

И, наконец, третий фрагмент – финал «Двенадцати стульев» – Ипполит Матвеевич перерезает горло бритвой своему другу и компаньону. Сравним с вполне невинной болтовней двух героев повести Аверченко о третьем:

– Клинков! Я тебе говорю серьезно: меня очень беспокоит Подходцев!

– Хорошо. Завтра я перережу ему горло, и все твои беспокойства кончатся.10

К сказанному остается прибавить, что Подходцев обладает некоторыми выразительными чертами сходства с Остапом Бендером. Он атлетически сложен, циничен, обаятелен, беспрерывно острит и с переменным успехом пытается решать свои финансовые проблемы.

1 венадцать стульев. Комментарии. М., 1995. С. 176.

2 венадцать стульев. Комментарии.. С. 503. и этот фрагмент «Двенадцати стульев» оставляют без комментария. См.: венадцать стульев. Первый полный вариант романа с комментариями М. Одесского и Д. Фельдмана. М., 1997.

3 одходцев и двое других // обрание сочинений: в 5-ти тт. Т. 5. М., 2000. С. 89. Аверченко, безусловно, входил в круг заинтересованного чтения обоих писателей. В частности, И. Ильф цитирует один из его рассказов в своих записных книжках: аписные книжки. 1925 – 1937. Первое полное издание/ Составление и комментарии . М., 2000. С. 563. По воспоминаниям дочери, Ильф бережно хранил в своей библиотеке комплекты журналов «Сатирикон» и «Новый сатирикон», едва ли не главной звездой которых был Аверченко.


«Мы пойдем по дороге, залитой солнцем…»
«Не делайте из еды культа»
«Лед тронулся, господа присяжные заседатели»
«Командовать парадом буду я»
«Какие нынче погоды стоят»
«От мертвого осла уши получишь у Пушкина»
«Ну ты! Жертва аборта»
«Радикально черный цвет»
«Кому и кобыла невеста»
-«хо-хо, мексиканский тушкан»
-«вас обманули, вам дали гораздо лучший мех, это шанхайский барс…
«И тут, Степа, обладающий сверхъестественным чутьем, понял, что сейчас его будут бить, и может быть, даже ногами…»
«Знойная женщина — мечта поэта!»
«Ближе к телу, как говорил Ги де Мопассан»
«Почем опиум для народа?»
«Гигант мысли, отец русской демократии»
«Днем деньги-вечером стулья, вечером деньги-утром стулья…»
«Кто скажет, что это девочка, пусть первым бросит в меня камень!»
«Хамите, парниша.»
«Поедем в номера!»
«Пишите: попал под лошадь.»
«Любителя бьют!»
«Пилите,Шура,пилите!Они золотые!»
«А как же по вашему ходит конь!!!!»
«Когда будут бить,тогда и будете плакать!»
«Судьба играет человеком — а ,человек играет на трубе!»
«А нам грубиянов не надо. Мы сами грубияны. Едем.»
«Кстати, о детстве. В детстве таких, как вы, я убивал на месте. Из рогатки.»
«Ах, вы думали? Вы, значит, иногда думаете? Вы мыслитель. Как ваша фамилия, мыслитель? Спиноза? Жан-Жак Руссо? Марк Аврелий?»
«Мой папа был турецкоподданный!»
«Может тебе еще и ключ от квартиры, где деньги лежат?!»
«Скоро только кошки родятся»
«Не надо оваций! Графа Монте-Кристо из меня не вышло. Придётся переквалифицироваться в управдомы!»
«Хватит психологических эксцессов! Довольно самобичеваний и самокопаний! В Рио-де-Жанейро!»
«Ударим автопробегом по бездорожью и разгильдяйству!»
«Всю контрабанду делают в Одессе, на Малой Арнаутской»
«С таким счастьем — и на свободе!»
«Сбылась мечта идиота.»
«что вы орете, как белый медведь в жаркую погоду?»
«Молодец Киса, моя школа»
«мне только справку, вы же видите, что я даже калош не снял»
«По чём опиум для народа?»
«я чту уголовный кодекс»
«Киса, Вы прирожденный нищий»
«25 монгольских тугриков»
«Ах Киса!Мы чужие на этом празднике жизни!»
«Мысль, конечно, жиденькая. Да и исполнение будет убогим»
«Картина битвы мне ясна»
«- С какой целью берется плата?»
«- с целью капитального ремонта «провала»……чтоб не слишком проваливался… «
«Снимите очки, Киса… Сейчас нас будут бить… «
«Вы меня озлобляете. Я человек, измученный нарзаном.»
«Дышите глубже — вы взволнованы.»
«Не нойте, старик. Вас ждут золотые челюсти, толстенькая вдовушка и целый бассейн кефира.»
«Вы поразительно догадливы, дорогой охотник за табуретками!»
«Что вы на меня смотрите, как солдат на вошь? Что вас удивило?»
«Отдай колбасу дурак, я всё прощу!»
«Не бейте себя ушами по щекам, не надо!»
«Не учите меня жить!»
«Шумел камыш, деревья гнулись»
«Нас топят-мы выплываем»
«Контора пишет.»
«Может быть, тебе дать еще ключ от квартиры, где деньги лежат?»
«Ну, пока! Пишите письма!..»
«У нас хотя и не Париж, но милости просим к нашему шалашу.»
«Это почему ж так много? Овёс нынче дорог?»
«Я дам вам парабеллум.»

Часть 1. Старгородский лев

Глава 13. Алфавит — зеркало жизни

Курсивом
выделены разночтения и фрагменты не вошедшие в последующие
издания романа (или вообще ранее неопубликованные)

На второй день компаньоны убедились, что жить в дворницкой больше неудобно. Бурчал Тихон, совершенно обалдевший после того, как увидел барина сначала черноусым, потом зеленоусым, а под конец и совсем без усов. Спать было не на чем. В дворницкой стоял запах гниющего навоза, распространяемый новыми валенками Тихона. Старые валенки стояли в углу и воздуха тоже не озонировали.

— Считаю вечер воспоминаний закрытым, — сказал Остап, — нужно переезжать в гостиницу. Ипполит Матвеевич дрогнул.

— Этого нельзя.

— Почему-с?

— Там придется прописаться.

— Паспорт не в порядке?

— Да нет, паспорт в порядке, но в городе мою фамилию хорошо знают. Пойдут толки. Концессионеры в раздумье помолчали.

— А фамилия Михельсон вам нравится? — неожиданно спросил великолепный Остап.

— Какой Михельсон? Сенатор?

— Нет. Член союза совторгслужащих.

— Я вас не пойму.

— Это от отсутствия технических навыков. Не будьте божьей коровой.

Бендер вынул из зеленого пиджака профсоюзную книжку и передал Ипполиту Матвеевичу.

— Конрад Карлович Михельсон, сорока восьми лет, беспартийный, холост, член союза с 1921 года, в высшей степени нравственная личность, мой хороший знакомый, кажется, друг детей… Но вы можете не дружить с детьми — этого от вас милиция не потребует.

Ипполит Матвеевич зарделся.

— Но удобно ли…

— По сравнению с нашей концессией это деяние, хотя и предусмотренное уголовным кодексом, все же имеет невинный вид детской игры в крысу.

Воробьянинов все-таки запнулся.

— Вы идеалист, Конрад Карлович. Вам еще повезло, а то бы вам вдруг пришлось стать каким-нибудь Папа-Христозопуло или Зловуновым.

Последовало быстрое согласие, и концессионеры выбрались на улицу, не попрощавшись с Тихоном. Остановились они в меблированных комнатах «Сорбонна», принадлежавших Старкомхозу. Остап переполошил весь небольшой штат отельной прислуги. Сначала он обозревал семирублевые номера, но остался недоволен их меблировкой. Убранство пятирублевых номеров понравилось ему больше, но ковры были какие-то облезшие и возмущал запах. В трехрублевых номерах было все хорошо, за исключением картин.

— Я не могу жить в одной комнате с пейзажами, — сказал Остап.

Пришлось поселиться в номере за рубль восемьдесят. Там не было пейзажей, не было ковров, а меблировка была строго выдержана: две кровати и ночной столик.

— Стиль каменного века, — заметил Остап с одобрением, — а доисторические животные в матрацах у вас не водятся?

— Смотря по сезону, — ответил лукавый коридорный, — если, например, губернский съезд какой-нибудь, то, конечно, нету, потому что пассажиров бывает много и перед ними чистка происходит большая. А в прочее время действительно случается, что и набегают. Из соседних номеров «Ливадия».

В этот же день концессионеры побывали в Старкомхозе, где получили все необходимые сведения. Оказалось, что жилотдел был расформирован в 1921 году и что обширный его архив был слит с архивом Старкомхоза. За дело взялся великий комбинатор. К вечеру компаньоны уже знали домашний адрес заведующего архивом Варфоломея Коробейникова, бывшего чиновника канцелярии градоначальства, ныне работника конторского труда.

Остап облачился в гарусный жилет, выбил о спинку кровати пиджак, вытребовал у Ипполита Матвеевича рубль двадцать копеек на представительство и отправился с визитом к архивариусу. Ипполит Матвеевич остался в «Сорбонне» и в волнении стал прохаживаться в ущелии между двумя кроватями.

В этот вечер, зеленый и холодный, решалась судьба всего предприятия. Если удастся достать копии ордеров, по которым распределялась изъятая из воробьяниновского особняка мебель, — дело можно считать наполовину удавшимся. Дальше предстояли трудности, конечно, невообразимые, но нить была бы уже в руках.

— Только бы ордера достать, — прошептал Ипполит Матвеевич, валясь на постель, — только бы ордера!..

Пружины разбитого матраца кусали его, как блохи. Он не чувствовал этого. Он еще неясно представлял себе, что последует вслед за получением ордеров, но был уверен, что тогда все пойдет как по маслу. «А маслом, — вертелось у него в голове, — каши не испортишь».

А каша заваривалась большая. Обуянный розовой мечтою, Ипполит Матвеевич переваливался на кровати. Пружины под ним блеяли.

Остапу пришлось пересечь весь город. Коробейников жил на Гусище, окраине Старгорода. На Гусище жили преимущественно железнодорожники. Иногда над домами, по насыпи, огороженной бетонным тонкостенным забором, проходил задним ходом сопящий паровоз, крыши домов на секунду освещались полыхающим огнем паровозной топки, иногда катились порожние вагоны, иногда взрывались петарды. Среди халуп и временных бараков тянулись длинные кирпичные корпуса сырых еще кооперативных домов.

Остап миновал светящийся остров — железнодорожный клуб, — по бумажке проверил адрес и остановился у домика архивариуса. Бендер крутнул звонок с выпуклыми буквами «прошу крутить».

После длительных расспросов «кому да зачем» ему открыли, и он очутился в темной, заставленной шкафами передней. В темноте кто-то дышал на Остапа, но ничего не говорил.

— Где здесь гражданин Коробейников? — спросил Бендер.

Дышащий человек взял Остапа за руку и ввел в освещенную висячей керосиновой лампой столовую. Остап увидел перед собою маленького старичка-чистюлю с необыкновенно гибкой спиной. Не было сомнений в том, что старик этот — сам гражданин Коробейников. Остап без приглашения отодвинул стул и сел.

Старичок безбоязненно смотрел на самоуправца и молчал. Остап любезно начал разговор первым:

— Я к вам по делу. Вы служите в архиве Старкомхоза? Спина старика пришла в движение и утвердительно выгнулась.

— А раньше служили в жилотделе?

— Я всюду служил, — сказал старик весело.

— Даже в канцелярии градоначальства?

При этом Остап грациозно улыбнулся. Спина старика долго извивалась и наконец остановилась в положении, свидетельствовавшем, что служба в градоначальстве — дело давнее и что все упомнить положительно невозможно.

— А позвольте все-таки узнать, чем обязан? — спросил хозяин, с интересом глядя на гостя.

— Позволю, — ответил гость. — Я Воробьянинова сын.

— Это какого же? Предводителя?

— Его.

— А он что, жив?

— Умер, гражданин Коробейников. Почил.

— Да, — без особой грусти сказал старик, — печальное событие. Но ведь, кажется, у него детей не было?

— Не было, — любезно подтвердил Остап.

— Как же?..

— Ничего. Я от морганатического брака.

— Не Елены ли Станиславовны будете сынок?

— Да. Именно.

— А она в каком здоровье?

— Маман давно в могиле.

— Так, так, ах, как грустно.

И долго еще старик глядел со слезами сочувствия на Остапа, хотя не далее как сегодня видел Елену Станиславовну на базаре, в мясном ряду.

— Вольдемар, — быстро сообщил Остап.

— … Владимир Ипполитович? Очень хорошо. Так. Я вас слушаю, Владимир Ипполитович. Старичок присел к столу, покрытому клеенкой в узорах, и заглянул в самые глаза Остапа.

Остап в отборных словах выразил свою грусть по родителям. Он очень сожалеет, что вторгся так поздно в жилище глубокоуважаемого архивариуса и причинил ему беспокойство своим визитом, но надеется, что глубокоуважаемый архивариус простит его, когда узнает, какое чувство толкнуло его на это.

— Я хотел бы, — с невыразимой сыновней любовью закончил Остап, — найти что-нибудь из мебели папаши, чтобы сохранить о нем память. Не знаете ли вы, кому передана мебель из папашиного дома?

— Сложное дело, — ответил старик, подумав, — это только обеспеченному человеку под силу… А вы, простите, чем занимаетесь?

— Свободная профессия. Собственная мясохладобойня на артельных началах в Самаре.

Старик с сомнением посмотрел на зеленые доспехи молодого Воробьянинова, но возражать не стал. «Прыткий молодой человек», — подумал он.

Остап, который к этому времени закончил свои наблюдения над Коробейниковым, решил, что «старик — типичная сволочь».

— Так вот, — сказал Остап.

— Так вот, — сказал архивариус, — трудно, но можно…

— Потребует расходов? — помог владелец мясохладобойни.

— Небольшая сумма…

— Ближе к телу, как говорил Мопассан. Сведения будут оплачены.

— Ну что ж, семьдесят рублей положите.

— Это почему ж так много? Овес нынче дорог? Старик мелко задребезжал, виляя позвоночником.

— Изволите шутить.

— Согласен, папаша. Деньги против ордеров. Когда к вам зайти?

— Деньги при вас?

Остап с готовностью похлопал себя по карману.

— Тогда пожалуйте хоть сейчас, — торжественно сказал Коробейников.

Он зажег свечу и повел Остапа в соседнюю комнату. Там кроме кровати, на которой, очевидно, спал хозяин дома, стоял письменный стол, заваленный бухгалтерскими книгами, и длинный канцелярский шкаф с открытыми полками. К ребрам полок были приклеены печатные литеры — А, Б, В и далее, до арьергардной буквы Я. На полках лежали пачки ордеров, перевязанные свежей бечевкой.

— Ого! — сказал восхищенный Остап. — Полный архив на дому!

Остап восторженно смотрел на старика.

— Дивная канцелярия, — сказал он, — полная механизация. Вы прямо герой!

Польщенный архивариус стал вводить гостя в детали любимого дела. Он раскрыл толстые книги учета и распределения.

— Все здесь, — сказал он, — весь Старгород! Вся мебель! У кого когда взято, кому когда выдано. А вот это — алфавитная книга — зеркало жизни! Вам про чью мебель? Купца первой гильдии Ангелова? Пожа-алуйста. Смотрите на букву А. Буква А, Ак, Ам, Ан, Ангелов… Номер… Вот. 82742. Теперь книгу учета сюда. Страница 142. Где Ангелов? Вот Ангелов. Взято у Ангелова 18 декабря 1918 года — рояль «Беккер» № 97012, табурет к нему мягкий, бюро две штуки, гардеробов четыре — два красного дерева, шифоньер один и так далее… А кому дано?.. Смотрим книгу распределения. Тот же номер 82742… Дано… Шифоньер — в Горвоенком, гардеробов три штуки — в детский интернат «Жаворонок»… И еще один гардероб — в личное распоряжение секретаря Старпродкомгуба. А рояль куды пошел? Пошел рояль в Собес, во 2-й дом. И посейчас там рояль есть…

«Что-то не видел я там такого рояля», — подумал Остап, вспомнив застенчивое личико Альхена.

— Ну, — сказал Остап, — вам памятник нужно нерукотворный воздвигнуть. Однако ближе к телу. Например, буква В…

— Есть буква В, — охотно отозвался Коробейников. — Сейчас. Вм, Вн, Ворицкий № 48238, Воробьянинов, Ипполит Матвеевич, батюшка ваш, царство ему небесное, большой души был человек… Рояль «Беккер» № 5480009, вазы китайские маркированные четыре, французского завода «Сэвр», ковров-обюссонов восемь, разных размеров, гобелен «Пастушка», гобелен «Пастух», текинских ковров два, хорасанских ковров один, чучело медвежье с блюдом одно, спальный гарнитур — двенадцать мест, столовый гарнитур — шестнадцать мест, гостиный гарнитур — четырнадцать мест, ореховый, мастера Гамбса работы…

— А кому роздано? — в нетерпении спросил Остап.

— Это мы сейчас. Чучело медвежье с блюдом — во второй район милиции. Гобелен «Пастух» — в фонд художественных ценностей. Гобелен «Пастушка» — в клуб водников. Ковры обюссон, текинские и хорасан — в Наркомвнешторг. Гарнитур спальный — в союз охотников, гарнитур столовый — в Старгородское отделение Главчая. Гарнитур гостиный ореховый — по частям. Стол круглый и стул один — во 2-й дом Собеса, диван с гнутой спинкой — в распоряжение жилотдела, до сих пор в передней стоит, всю обивку промаслили, сволочи… И еще один стул товарищу Грицацуеву, как инвалиду империалистической войны, по его заявлению и грифу завжилотделом т. Буркина. Десять стульев — в Москву, в Государственный музей мебели, согласно циркулярного письма Наркомпроса… Вазы китайские маркированные…

— Хвалю! — сказал Остап, ликуя. — Это конгениально! Хорошо бы и на ордера посмотреть.

— Сейчас, сейчас и до ордеров доберемся. На № 48238, литера В…

Архивариус подошел к шкафу и, поднявшись на цыпочки, достал нужную пачку солидных размеров.

— Вот-с. Вся вашего батюшки мебель тут. Вам все ордера?

Архивариус с любовью стал расправлять пачку зеленых корешков и принялся разыскивать там требуемые ордера. Коробейников отобрал пять ордеров. Один ордер на десять стульев, два — по одному стулу, один — на круглый стол и один — на гобелен «Пастушка».

— Изволите ли видеть. Все в порядке. Где что стоит — все известно. На корешках все адреса прописаны и собственноручная подпись получателя. Так что никто в случае чего не отопрется. Может быть, хотите генеральши Поповой гарнитур? Очень хороший. Тоже гамбсовская работа.

Но Остап, движимый любовью исключительно к родителям, схватил ордера, засунул их на самое дно бокового кармана, а от генеральшиного гарнитура отказался.

— Можно расписочку писать? — осведомился архивариус, ловко выгибаясь.

— Можно, — любезно сказал Бендер, — пишите, борец за идею.

— Так я уж напишу.

— Кройте!

Перешли в первую комнату. Коробейников каллиграфическим почерком написал расписку и, улыбаясь, передал ее гостю. Главный концессионер необыкновенно учтиво принял бумажку двумя пальцами правой руки и положил ее в тот же карман, где уже лежали драгоценные ордера.

— Ну, пока, — сказал он, сощурясь, — я вас, кажется, сильно обеспокоил. Не смею больше обременять своим присутствием. Вашу руку, правитель канцелярии.

Ошеломленный архивариус вяло пожал поданную ему руку.

— Пока, — повторил Остап. Он двинулся к выходу.

Коробейников ничего не понял. Он даже посмотрел на стол — не оставил ли там гость денег, но на столе денег не было. Тогда архивариус очень тихо спросил:

— А деньги?

— Какие деньги? — сказал Остап, открывая входную дверь. — Вы, кажется, спросили про какие-то деньги?

— Да как же! За мебель! За ордера!

— Голуба, — пропел Остап, — ей-богу, клянусь честью покойного батюшки. Рад душой, но нету, забыл взять с текущего счета…

Старик задрожал и вытянул вперед хилую свою лапку, желая задержать ночного посетителя.

— Тише, дурак, — сказал Остап грозно, — говорят тебе русским языком — завтра, значит, завтра. Ну, пока! Пишите письма!..

Дверь с треском захлопнулась. Коробейников снова открыл ее и выбежал на улицу, но Остапа уже не было. Он быстро шел мимо моста. Проезжавший через виадук локомотив осветил его своими огнями и завалил дымом.

— Лед тронулся! — закричал Остап машинисту. — Лед тронулся, господа присяжные заседатели! Машинист не расслышал, махнул рукой, колеса машины сильнее задергали стальные локти кривошипов, и паровоз умчался.

Коробейников постоял на ледяном ветерке минуты две и, мерзко сквернословя, вернулся в свой домишко. Невыносимая горечь охватила его. Он стал посреди комнаты и в ярости стал пинать стол ногой. Подпрыгивала пепельница, сделанная на манер калоши с красной надписью «Треугольник», и стакан чокнулся с графином.

Еще никогда Варфоломей Коробейников не был так подло обманут. Он мог обмануть кого угодно, но здесь его надули с такой гениальной простотой, что он долго еще стоял, колотя ногами по толстым ножкам обеденного стола.

Коробейникова на Гусище звали Варфоломеичем. Обращались к нему только в случае крайней нужды. Варфоломеич брал в залог вещи и назначал людоедские проценты. Он занимался этим уже несколько лет и еще ни разу не попался милиции. А теперь он, как цыпленок, попался на лучшем своем коммерческом предприятии, от которого ждал больших барышей и обеспеченной старости. С этой неудачей мог сравниться только один случай в жизни Варфоломеича.

Года три назад, когда впервые после революции вновь появились медовые субъекты, принимающие страхование жизни, Варфоломеич решил обогатиться за счет Госстраха. Он застраховал свою бабушку ста двух лет, почтенную женщину, возрастом которой гордилось все Гусище, на тысячу рублей. Древняя женщина была одержима многими старческими болезнями. Поэтому Варфоломеичу пришлось платить высокие страховые взносы. Расчет Варфоломеича был прост и верен. Старуха долго прожить не могла. Вычисления Варфоломеича говорили за то, что она не проживет и года, за год пришлось бы внести рублей шестьдесят страховых денег, и 940 рублей являлись бы прибылью почти гарантированной.

Но старуха не умирала. Сто третий год она прожила вполне благополучно. Негодуя, Варфоломеич возобновил страхование на второй год. На сто четвертом году жизни старуха значительно окрепла — у нее появился аппетит и разогнулся указательный палец правой руки, скрученный подагрой уже лет десять. Варфоломеич со страхом убедился, что, истратив сто двадцать рублей на бабушку, он не получил ни копейки процентов на капитал. Бабушка не хотела умирать: капризничала, требовала кофий и однажды летом выползла даже на площадь Парижской Коммуны послушать новомодную выдумку — музыкальное радио. Варфоломеич понадеялся, что музыкальный рейс доконает старуху, которая, действительно, слегла и пролежала в постели три дня, поминутно чихая. Но организм победил. Старуха встала и потребовала киселя. Пришлось в третий раз платить страховые деньги. Положение сделалось невыносимым. Старуха должна была умереть и все-таки не умерла. Тысячерублевый мираж таял, сроки истекали, надо было возобновлять страхование. Неверие овладело

Варфоломеичем. Проклятая старуха могла прожить еще двадцать лет. Сколько ни обхаживал Варфоломеича страховой агент, как ни убеждал он его, рисуя обольстительные, не дай бог, похороны старушки, — Варфоломеич был тверд, как диабаз. Страхования он не возобновил.

Лучше потерять, решил он, сто восемьдесят рублей, чем двести сорок, триста, триста шестьдесят, четыреста двадцать или, может быть, даже четыреста восемьдесят, не говоря уж о процентах на капитал.

Даже теперь, пиная ногой стол, Варфоломеич не переставал по привычке прислушиваться к кряхтению бабушки, хотя никаких коммерческих выгод из этого кряхтения он уже извлечь не мог.

— Шутки?! — крикнул он, вспоминая о погибших ордерах. — Теперь деньги только вперед. И как же это я так оплошал? Своими руками отдал ореховый гостиный гарнитур!.. Одному гобелену «Пастушка» цены нет! Ручная работа!..

Звонок «прошу крутить» давно уже крутила чья-то неуверенная рука, и не успел Варфоломеич вспомнить, что входная дверь осталась открытой, как в передней раздался тяжкий грохот, и голос человека, запутавшегося в лабиринте шкафов, воззвал:

— Куда здесь войти?

Варфоломеич вышел в переднюю, потянул к себе чье-то пальто (на ощупь — драп) и ввел в столовую отца Федора Вострикова.

— Великодушно извините, — сказал отец Федор.

Через десять минут обоюдных недомолвок и хитростей выяснилось, что гражданин Коробейников действительно имеет кое-какие сведения о мебели Воробьянинова, а отец Федор не отказывается за эти сведения уплатить. Кроме того, к живейшему удовольствию архивариуса, посетитель оказался родным братом бывшего предводителя и страстно желал сохранить о нем память, приобретя ореховый гостиный гарнитур. С этим гарнитуром у брата Воробьянинова были связаны наиболее теплые воспоминания отрочества.

Варфоломеич запросил сто рублей. Память брата посетитель расценивал значительно ниже, рублей в тридцать. Согласились на пятидесяти.

— Деньги я бы попросил вперед, — заявил архивариус, — это мое правило.

— А это ничего, что я золотыми десятками? — заторопился отец Федор, разрывая подкладку пиджака.

— По курсу приму. По девять с полтиной. Сегодняшний курс.

Востриков вытряс из колбаски пять желтячков, досыпал к ним два с полтиной серебром и пододвинул всю горку архивариусу. Варфоломеич два раза пересчитал монеты, сгреб их в руку, попросил гостя минуточку повременить и пошел за ордерами. В тайной своей канцелярии Варфоломеич не стал долго размышлять, раскрыл алфавит — зеркало жизни — на букву П, быстро нашел требуемый номер и взял с полки пачку ордеров генеральши Поповой. Распотрошив пачку, Варфоломеич выбрал из нее один ордер, выданный тов. Брунсу, проживающему на Виноградной, 34, на 12 ореховых стульев фабрики Гамбса. Дивясь своей сметке и умению изворачиваться, архивариус усмехнулся и отнес ордера покупателю.

— Все в одном месте? — воодушевленно воскликнул покупатель.

— Один к одному. Все там стоят. Гарнитур замечательный. Пальчики оближете. Впрочем, что вам объяснять! Вы сами знаете!

Отец Федор долго восторженно тряс руку архивариуса и, ударившись несчетное количество раз о шкафы в передней, убежал в ночную темноту.

Варфоломеич долго еще подсмеивался над околпаченным покупателем. Золотые монеты он положил в ряд на столе и долго сидел, сонно глядя на пять светлых кружочков.

«И чего это их на воробьяниновскую мебель потянуло? — подумал он. — С ума посходили».

Он разделся, невнимательно помолился богу, лег в узенькую девичью постельку и озабоченно заснул.

Рубрики: Статьи

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *